Кольца Сатурна

Прошла неделя с тех пор, как я наблюдаю за Бастером. Большую часть времени он проводил в мастерской или в спальне, иногда прогуливался по квартире, сидел ночами на кухне и очень часто избегал ванную. На кухне он предпочитал разглядывать в окне луну, в спальне он лежал лишь на кровати (вероятно, до моего приезда он позволял себе лежать и на полу, но теперь там находился матрас, на котором я спал), разглядывая, как я копаюсь в ноутбуке или протираю от пыли полки. Он почти со мной не говорил, лишь изредка отвечал на вопросы, нехотя, словно не считая их чем-то важным. В мастерскую не пускал, по понятным причинам. Я часто перечитывал записи Кейли из детства Бастера. Часто спрашивал Кей об аспектах, которые не понимал. С каждой записью я узнавал о Бастере всё больше и больше, и в какой-то момент мне даже удалось сложить всю картинку о его прошлом. Его первая жизнь выпала на времена средневековья. Бастер являлся незаконнорожденным сыном одного графа, единственным наследником южного графства. Служанку, которая родила его, убили почти сразу, но ребёнка зачем-то оставили. Вероятно, граф хотел вырастить сына будущим наследником. Однако что-то пошло не так. Когда Бастеру исполнилось тринадцать, кто-то из придворных подговорил его отравить графа. Якобы он уже совсем стар и лишь занимает место, дарованное ему по праву. Мальчик просчитался, и его поймали. Конечно, подобное преступление карается казнью. И за день до своей смерти он узнал, что граф всё же умер. Он говорил об этом так, будто раскаивался. «Я убил своего отца» — повторял он день ото дня. Ему тогда исполнилось десять лет. В десять лет он впервые пережил свою смерть. Я не могу забыть момент, когда он вдруг переменился. Я заметила эту перемену, несмотря на то, что была очень мала. Может, именно поэтому я запомнила этот момент ярче всего? До возраста восьми лет (как рассказывали родители), он был ребёнком, родителям которого позавидовали бы многие. Спокойный и жизнерадостный, он не умел обижаться, не закатывал истерики, защищал тех, кто слабее, и много, очень много говорил. Мама уже тогда начала подозревать, что её сын особенный, но надеялась, что Бастер растёт проводником. И вот однажды, я помню это утро чётко, его взгляд изменился. Его тёплый взгляд изумрудного цвета вдруг поблёк и обрёл некую потерянность. Бастер не понимал, что он здесь делает, не хотел здесь жить, и это было видно по опустевшим глазам. Он мне рассказал потом, что в тот момент случилось. «Однажды я просто проснулся в теле ребёнка. Я помнил всё то, что произошло за восемь лет, но как будто не мог изменить. Как будто до пробуждения жил совсем не я. Словно все те восемь лет я жил на автомате и в какой-то момент получил на руки механику. Я помню это лишь потому, что в тот момент умер в прошлой жизни. Это очень страшно — понимать, что через секунду ты никогда не сможешь вдохнуть… И вдруг проснуться. Словно всё, что было с тобой — один страшный, реалистичный кошмар, который ты никогда больше не переживёшь, но воспоминания, они живы и всё ещё мучают меня. Я уверен, это был не сон. Я не чувствовал себя живее, чем тогда, когда я открыл глаза и вдруг понял, что я — восьмилетний мальчик с уникальной историей жизни. Видимо, так себя ощущают мисты… Ты так не считаешь, Кейс?» Он рассказал об этом в пятнадцать, когда у него появилась новая его жизнь. О новой он почти ничего не рассказывал, лишь повторял одно и тоже — «Тебя там не будет, и мне от этого больно». В школе над ним смеялись, и меня это злило. Я видела, как ему тяжело. Ведь никто не знал, как в самые тёмные ночи, когда весь мир спал, он разговаривал во сне, произносил непонятные слова, кричал и плакал. Он говорил, что теперь его настоящая жизнь там, что он живёт очень далеко от нас и при этом очень близко. Он говорил, что отрекается от земной жизни, мне было больно это слышать. Я пыталась с ним поговорить об этом, но он решил меня избегать, почти перестал общаться со мной. В какой-то момент он закрылся в своей комнате и не выходил оттуда четыре дня. А когда я зашла, чтобы узнать, всё ли хорошо, я увидела его работы. Он исписал обои гелевой ручкой, на стенах не было живого места, пол и даже где-то потолок были усеяны спиралями, куполами, стрелками и много чем ещё. Когда он заметил меня в дверях, я испугалась, что он накричит или выгонит, но Бастер, наоборот, схватил меня за руку и затащил на кровать. Я легла и… У меня не было слов. Круги и куполы переплетались с конусообразными деталями, нахлёстывали друг на друга, собираясь в портрет. И на этом портрете была я. Моё лицо. Широкая улыбка и слёзы на глазах. Я не могла не плакать тогда. Какое-то странное чувство колыхалось в грудной клетке, не давая дышать. Я не понимала, как он это сделал, не понимала, что им движило, а главное… Зачем? Зачем он исписал стены моим лицом? «Это моя благодарность, Кейс.» — сказал он тогда, укладываясь на кровать рядом и разглядывая свои рисунки. — «Ты поверила мне, когда никто не верил. Спасибо.» — Я попрошу родителей купить тебе холсты и краски. — с улыбкой сказала я тогда. — Мир должен это увидеть. После этого записи обрывались и продолжались лишь через десяток пустых листов. Возможно, Кейли хотела что-то ещё записать, но забыла. Далее шли неизвестные мне слова в транскрипции. Кей записывала всё неизвестное, что слышала со слов Бастера. Я попытался найти слова в интернете, но тщетно. Любопытство потихоньку съедало меня, отламывая кусочек за кусочком от моей стальной выдержки, но я терпеливо молчал, понимая, что Бастер ничего не расскажет, пока сам не захочет, и однажды… — Я ненавижу поцелуи в губы. Когда он сказал это, я вздрогнул от неожиданности. Бастер не видел необходимости общаться со мной. Почему же сейчас он вдруг решил?.. — Человеческую близость тоже не очень люблю. — продолжил он, сверля изумрудно-кофейным взглядом мой затылок. Я кивнул, не оборачиваясь, и продолжил готовить завтрак. Хотя, завтраком это можно было назвать с трудом. На часах перевалило за четыре. Ночь медленно покидала свои владения, уступая серо-голубое небо красному диску солнца. Рассвет был неприятно ярким и тусклым одновременно, и это раздражало художника. Он сидел возле окна, брезгливо морщась и прячась от проклюнувших солнечных лучей в прозрачной занавеске. Бастеру не спалось. Он провёл ночь на полу возле кровати, позволив мне немного подремать на ней. Хотя уснуть я не смог. Что-то изнутри душило меня, и я нашёл выход в работе руками. Разобрал шкаф, постирал в три подхода все вещи парня, в том числе наволочки, простыни и одеяло (не без презрительных взглядов мою сторону), убрал художественный мусор возле мастерской, привел в порядок посуду и полы… Когда парень выявил желание поесть, только-только начинало светать. — Ну давай, спроси, почему? — наконец произнёс он с ноткой раздражения в голосе. Кажется, ему не нравилось, когда в диалоге с ним не участвуют. Я выключил плиту и, обернувшись, упёрся ладонями в деревянную поверхность позади себя. — Почему же? Парень хитро улыбнулся, но сделал вид, что не расслышал. Вновь взглянул в окно, но в этот раз не морщась, с ухмылкой, мельком бросая на меня взгляд. Пытается действовать на нервы. Я вернул внимание к завтраку, краем глаза заметив разочарование на лице Бастера. — Тебе не интересно? — спросил он за моей спиной, но я не обернулся второй раз. — Интересно. Но я не буду заставлять тебя говорить, раз ты не хочешь. — Я хочу!.. — возмутился он и замолчал. Понял, что сам же попался. Смущённо откашлялся, продолжил. — Я ненавижу поцелуи в губы, потому что на моей родине этот поцелуй является прощальным. Я взглянул на Бастера. Он поймал мой взгляд и победоносно улыбнулся. — Мистов называют детьми солнца. Это ложь. Я родом с Сатурна. Завтрак был готов. Я поставил две тарелки на стол, приправив содержимое одной молотым перцем. — С Энцелада, если быть точным. Сам Сатурн не особо гостеприимная планета. Но это неважно, спутники давно приравняли к части планеты. — То есть ты живёшь на Сатурне? — я сел напротив. — Не совсем. По человеческим меркам я буду жить там через восемьсот тысяч лет. И там настоящий я. — Какой ты? Бастер отпил из кружки и вздрогнул. Чай был горячий. — Мне почти полторы тысячи лет. Я самый старый сатурнианец. Энцелад — новая планета для проживания, и пока там всего несколько сотен сатурнианцев… Я, кстати, один из немногих мистов, у кого больше двух жизней. Всего их было три. Одну я уже потерял. Бастер замолчал. Он долго вглядывался в свою левую ладонь, словно воспоминания накрыли его с головой, и он не мог оторвать от них взгляда. — В той жизни я был левшой… — парень поднял взгляд, в изумрудно-кофейных глазах блеснула горькая вина. — Знаешь, этой рукой я убил своего отца. По белым щекам скатились две крупные слёзинки, однако он продолжал улыбаться. — Не здесь. Там, когда впервые жил. Это было больно и тяжело — жить с осознанием того, что ты убил родного человека. — Ты так хорошо помнишь свои жизни? Бастер засмеялся, скорее нервно, нежели искренне. — Конечно, нет. Все воспоминания уже давно смешались в один непонятный ком. Я уже не смогу сказать точно, в какой жизни что произошло. Иногда я думаю о том, что было бы проще, если бы я смог выбрать что-то одно… — И что бы ты выбрал? Парень оглядел меня, словно решая, стоит ли говорить, и мечтательно улыбнулся. — Сатурн… Там красиво. Там я могу делать то, что хочу. Там нет законов. Там тебя не считают отбросом только потому, что отличаешься от других. Там не нужно прибегать к насилию или лжи, чтобы сделать свою жизнь лучше. Там всё очень просто и потому хорошо… Я кивнул. Мне никогда не понять этого. — А ты? Будь у тебя выбор, какую жизнь ты хотел бы прожить? Я замялся, неопределенно дёрнув плечом. Моя тарелка была почти пуста, Бастер даже не тронул еду. — Не знаю. Наверное, я бы выбрал эту. — Почему? Ты ведь можешь жить как тебе угодно! Если ты родишься королём, разве ты выберешь жизнь простого человека? — Чем больше власть, тем больше ответственность. И тем больше риск, что ты умрёшь раньше. В королевской семье слишком много страсти, я не смогу жить с мыслями, что любой хочет занять моё место. Любой ценой. Бастер замолчал. Кажется, я невольно задел его своими словами, однако в тот же момент он удовлетворительно кивнул. — Хорошо. Как насчёт Энцелада? Планета, на которой можно любоваться Сатурном, как вы любуетесь луной. Представь: ты предоставлен сам себе. У тебя нет семьи, нет людей, которых будет больно отпускать, у тебя нет нужды искать работу или учиться. Тебе даже не нужно постоянно пополнять запасы энергии едой или сном. Всего раз в сутки принимаешь д’иа и прекрасно себя чувствуешь. Только ты, твои инструменты и острое желание жить и узнавать новую землю. Глаза парня горели, когда он рассказывал, однако его слова жутко меня тревожили. — И ты там совсем один? Нет никого, кто мог бы с тобой поговорить или помочь тебе? Бастер замолчал, непонимающе оглядывая меня. — Ну… Да? Разве это важно?  — Для меня — да. Художник глубоко задумался и наконец принялся за завтрак. За окном светало. Солнце было уже совсем белым. Парочка тёплых лучей упала мне на лицо, и я невольно улыбнулся. — Я приукрасил. — Бастер наконец подал голос. — На самом деле, там очень холодно. Солнце далековато, так что я привык ощущать холод. Но на Земле… Здесь очень тепло. Пусть солнце ужасно яркое, но оно хорошо греет. Иногда я думаю о том, что будь Сатурн ближе к солнцу, возможно, я отказался бы от жизни на Земле навсегда. Я усмехнулся. Тепло… Иногда мисты ведутся на такие мелочи, к которым мы давно привыкли. — А ещё… Я чувствую тепло от тебя. — От меня? — я искренне удивился. — Да. Ты очень тёплый. Я это чувствую, даже не касаясь тебя. — Это потому что я проводник… — Нет! — капризно вздохнул он, стукнув вилкой по краю тарелки. — Ты не такой, как они. Не все проводники могут излучать тепло. Некоторые даже забирают его. А у меня и так мало его. Бастер часто мёрз. Не могу вспомнить момент, когда его не трясло от холода, и когда мне не приходилось укутывать его в два одеяла. Его сестра говорила, это из-за того, что он почти не ест, но я знал, что дело в солнце, которое находилось очень далеко от его планеты.