не будет никакого после

      Игорь раздражённо отмахивается от настойчивой медсестры, твердящей, что ему нужно в больницу на обследование и пытающейся обработать раны ваткой с антисептиком. Девушка хмурит брови и сама раздражена не меньше Игоря, но он не намерен сидеть тихо, пока ему на царапины дуют — лёгкое сотрясение и само пройдёт, главное больше башкой ни обо что не биться и не вертеть ей, не прыгать и не бегать, а остальное ерунда. Куда больше синяков его волнует чёрная фигура, закованная в наручники, которую ведут на оформление — голова уже не подёргивается, и с того разговора в лифте он не проронил ни слова, даже когда его о чём-то спрашивали. У Игоря под ложечкой тянет неприятно, дурное предчувствие сворачивается ежом в желудке, на шею будто ошейник-петлю набросили и тянут, тянут, тянут следом за Сергеем, смиренно идущим, куда ведут.       Игорь грубо отталкивает медсестру и стремительно идёт за процессией, игнорируя пульсирующую боль в рёбрах — сломаны или треснули, или, может, просто ушибы дают о себе знать теперь, когда адреналин схлынул. Но он стремительно лавирует между снующими коллегами и спецназом, носящимися с уликами и бумажками, возбуждённо болтающими, осваивающимися в чужом отделе и сливающимися в один невнятный гул, размытый второй план, до которого ему нет дела — ощущение неправильности обгладывает позвоночник, высасывая спинную жидкость, но он не понимает совершенно, в чём причина, он ведь поступил по закону, поймал сумасшедшего преступника, спалившего пол-Питера, так что же не так?       Ответа нет, только смутное чудовище рычит, смыкая клыки на шейном отделе, и Игоря как пришпорили — он пробегает расстояние, и тошнота мгновенно заполняет пищевод, но он упрямо сглатывает слюну и проскальзывает в помещение, где готовят фотоаппарат и берут у Сергея отпечатки пальцев, стащив перчатки с ладоней и передав криминалисту, сняв наручники на несколько секунд и надев обратно. Сергей удивительно послушен, совсем не в стиле того маньяка, с которым дрался Игорь, и петля затягивается туже.       На Игоря косятся подозрительно, но молчат, а он рад, что Прокопенко занят с начальником этого отделения, принявшего их — ведь от их родных стен остались горящие руины. Фёдор Иванович точно выгнал бы его, отправив в больницу, и Игорь бы задохнулся, трахея бы вдавилась в позвоночник, пока петля не оторвала бы голову вовсе — переступил порог и всё. Умер бы на месте, и ни какой хирург не смог бы пришить обратно, не помогла бы куча врачей и оборудования.       Его передёргивает от красочности картины собственной смерти, и он возвращает внимание Сергею, которого грубо пихают к стене, едва ли не швыряя, и он неловко спотыкается, но не падает, только прячет лицо за рыжими влажными прядями, свисающими растрёпанными сосульками. Пальцы зудят, под кожей копошатся злобно мухи, потирая лапки, требуя немедленно протянуть руку и заправить волосы за уши, открывая красивое лицо — тебе же нечего прятать, ты прекрасен, разве ты не видишь? Игорь сжимает зубы и кулаки, ненавидя себя за слабость перед Сергеем, за то волнительное нечто, растекающееся по костям и трепещущее, наполняющее сердце, раздувающее его так, что оно не помещается и дышать трудно — потому что половина предназначена быть у другого, у Сергея, а не между лёгких. Только вот Сергею это не нужно, его ничего кроме извращённого понятия справедливости и видения мира, близкого к гитлеровскому, не волнует. И потому Игорь обречён вдыхать поверхностно, глядя на всё и всех сквозь грязноватое мутное стекло и пелену отстранённости, когда вроде здесь, а вроде и нет. — Лицом повернись, — презрительно требует один из полицейских, чьего имени Игорь не знает, и Сергей крупно вздрагивает, словно плетью стеганули по голой спине, и поворачивается, подняв голову.       И Игорю всаживают автоматную очередь в живот. Глаза у Сергея — у Серёжи, Серёжи, Серёжи — синие, большие и испуганные, словно у оленёнка, застигнутого врасплох фарами машины, он глядит на них так, будто не понимает ни кто они, ни где он, ни почему. И Игорю дурнеет, по коленям битой проходятся, и он опирается на спинку стула, чтобы не упасть — убийца, готовый спалить живьём сотни и отдать под пули тысячи не смотрит так. Так смотрит невиновный, ошибочно осуждённый, так смотрит ребёнок, на которого кричат родители за разбитую вазу, хотя на самом деле это кошка столкнула, когда носилась за солнечными зайчиками.       Он сглатывает, а горло сужается до невозможности, и ошейник-петля затягивается, придушивая, размывая стены и мебель, людей, оставляя чётким только Серёжу, застывшим взглядом уставившегося перед собой, перепуганного и потерянного, нервно моргающего от вспышки. Игорю хочется рвануть вперёд, заслонить от объектива камеры, стиснуть в объятиях, чтобы из глаз исчез страх, но нельзя, и он стоит на месте, пока нечто вытаскивает межпозвонковые диски, пригибая к земле, любовно укладывает на плечи платиновые плиты, и обнажённые нервы простреливает иголками изо льда. У Игоря кровь растекается по одежде и пули царапают внутренности на каждом вдохе, боль собирается точечными комками и протягивает тонкие нити дальше, распространяясь, тошнота давит на корень языка, мозги пульсируют в такт сердцу, и Игорю кажется, что он разваливается, и вот-вот рухнут на пол отдельные кучки, которые уже никогда не склеятся обратно и не станут Игорем Громом. Боль мучительно скручивает кишки, тянет, жжёт, и он готов упасть на колени и разрыдаться, потому что всё неправильно, всё так чудовищно неправильно, а исправить уже ничего нельзя, уже всё сделано, назад не повернуть, это не один из его сценариев, это настоящее, это реальность — где он совершил ошибку, самую страшную в своей жизни, и изменить что-то невозможно.       Господи, как же он облажался.       Игорю хочется удавиться — Серёжа по очередному приказу поворачивается, и его взгляд натыкается на Игоря, вспыхивает пониманием, за которым следует ужас и вина, а Игорь уже мечтает сдохнуть, вот прямо сейчас, только бы спрятаться от синевы, светящейся страданием и в то же время облегчением, словно наличие Игоря рядом что-то меняет, улучшает ситуацию. Ни черта подобного, но Серёжа горько-отчаянно улыбается на мгновение, тут же занавешивая лицо волосами, когда ему говорят идти вперёд — к камерам.       Игорь плетётся позади, давя порыв подойти ближе и коснуться плеча, и чем ближе они подходят, тем сильнее нарастает паника, накрывает солёной водой, с каждым разом волна всё больше и жёстче, бьёт ненавистно и хлёстко, словно плоть пытается содрать, а он и не против, потому что понятия не имеет, как будет просыпаться по утрам после того, что натворил.       Серёжу заталкивают в пустую камеру, сорвав наручники, и громко захлопывают решётку, проворачивая ключ, а Игорю кажется, что ему гидромолот в череп вогнали и шар-бабой по груди вмазали. Вид Серёжи за решёткой — что-то противоестественное, уродливо-больное, бред в горячке, то, что не должно, не имеет права существовать. Но существует по извращённому выверту судьбы, и никуда от этого не сбежать, не теперь. Может, догадайся он раньше, что их двое, всё можно было бы решить мирно, иначе, не обрекая Серёжу на заточение в психушке, на одиночество и общественное осуждение, не возвращая его назад в бедность и грубое равнодушие как в детстве, не отнимая детище его жизни. Но всё уже случилось, Игорь не понял, не заметил, ослеплённый слезами и яростью, и всё разрушено, не подлежит восстановлению — Игорь знает, что навряд ли с таким заболеванием и статьями Серёже грозит свобода ближайшие десятилетия, если он вообще выйдет, а не загнётся лет через десять. Или не покончит с собой, поняв, что нормальная жизнь и счастье ему не светят — он ведь умный парень.       Игоря окунают в холодную воду — Серёже ведь всего двадцать два, совсем подросток, ребёнок, у которого всё впереди, только начинается. Должно было, но не будет никакого впереди, не будет ничего, кроме суда, замкнутого пространства, вереницы психиатров и таблеток, вызывающих тошноту и разрушающих организм.       Как не будет и у Игоря ничего кроме работы, работы и ещё раз работы, бессмысленных попыток облегчить совесть и искупить вину, помогая другим, веря, что однажды вес хороших дел перевесит эту ошибку.       Но нет, конечно, нет. Он никогда не забудет и никогда не простит, и нет такого дела, что может очистить его душу, и даже если бы у него была тысяча лет — с плеч не упала бы и песчинка груза вины.       Потому что он виновен, виновен самым тяжким преступлением, не нужен адвокат, приговорите и расстреляйте. — Прости меня, мне так жаль, Игорь. Я правда пытался его остановить.       Шёпот Серёжи нежно шелестит листвой, но слова врезаются раскалёнными железом и гравируются на подкорке — они никогда не исчезнут, не оставят, его персональная пытка. Он уже мёртв, он в аду, и вечные муки начинаются — он обречён всю оставшуюся жизнь вспоминать эти фразы, боязливый взгляд из-под ресниц, беспокойно заламывающиеся подрагивающие пальцы. Вспоминать прошлые встречи с Серёжей, наполненные чем-то лёгким, тёплым и сладковатым, искренним и свежим, новым и чувственным. Вспоминать встречу со вторым, наполненную чем-то густым и тяжёлым, вязким и мрачным, безумным и всё равно новым и близким.       Игорь не может издать ни звука — петля сжимают шею так, что он едва дышит, и нечто крошит позвонки, урчащее смеясь на ухо.       Он проиграл, проиграл всё, и не будет ничего, не будет никакого после — он будет заперт в своих воспоминаниях, сожалениях и сценариях «что, если» так же, как Серёжа будет заперт в стенах психбольницы, они будут барахтаться в одном и том же, изо дня в день, пока числа и месяцы не перестанут иметь значение, а года не сольются в одну сплошную линию.       Они будут тонуть до самой смерти без возможности выплыть, и Игоря будут есть живьём часть за частью, а он не станет сопротивляться — позвоночника нет, нет стержня, держащего на себе всё, и нет сил. Как говорили древние — всё упрямство в позвоночнике, и теперь его нет, теперь ничего нет, только рваные края органов торчат и кровоточат.       Теперь Игорь один на один со своим собственным монстром, что живёт под рёбрами, что будет убивать его медленно и вдумчиво, хаотично и жестоко.       Теперь в груди у Игоря живёт только любовь.