Broken memories

      Их разделяет небольшой стол со стопкой карточек, стоящих прямо посередине. Белый фон студии, в которой проходят съёмки, и ничего лишнего. Плотная ткань повязки не даёт увидеть собеседника до назначенного времени, поэтому оба поддерживают молчание, вслушиваясь в переговоры работников за камерой.       — Можете снять повязки через три… два… один, — наконец до них доносится приглушенный голос режиссера.       Первым к ткани тянется Годжо, с легкостью убирая её и невольно прикрывая глаза от немного слепящего света ламп. Поднеся указательный и большой пальцы к переносице, он слегка массирует веки, после поднимая взгляд на собеседника и застывая. На кончике губ остается невыраженным удивлённый вдох, которым он почти давится.       «И лучше бы подавился» — думает несколько отчаянно. Может, тогда он смог бы лишиться чувств и не находиться здесь.       Гето сидит напротив в черной рубашке с рукавами в три четверти, первые две пуговицы коей расстегнуты, открывая шею и, нервно скользнувшее вверх, адамово яблоко. Его волосы, раньше едва достававшие до плеч, сейчас спокойно достигают талии. Годжо неуверенно поднимает взгляд к его глазам.       Они молчат. Возможно, слишком долго, но ничего не могут с этим поделать, задыхаясь в тоске, уже призрачной, что плещется у каждого во взоре. Она настолько идентична, словно они разделили её надвое, и каждый забрал себе кусочек.       На Годжо оверсайз толстовка светло-голубого цвета, создающая обманчивый образ беззаботности. Однако, на левом запястье часы — все еще отстающие на пять минут — слегка блестят, стоит ему повернуть руку и свету ламп упасть на них. Они совсем не подходят одежде, будто кажутся какими-то инородными, чужими. Но он носит их слишком долго, чтобы задумываться над тем, сочетаются ли они с одеждой или нет.       У Гето в горле вопрос поперек встает комом:       «Ты носишь их до сих пор?»       Но он не произносит этого, не решается. Он не настолько силен, чтобы прервать затянувшееся молчание.       Из-за камеры доносится многозначительный кашель, намекающий на то, что они не могут просидеть вот так все тридцать минут, отведенные им.       — Пожалуй, я начну первым, — Годжо пытается спрятаться за улыбкой, концы которой ломаются, не достигая глаз. Гето это видит, но только кивает.       Никто из них не произносит горькое: «давно не виделись». Никто из них не подает виду, что последняя их встреча была настолько давно, что общие черты лица начали блекнуть в воспоминаниях.       На первой карточке всего одно слово, которое Годжо тут же зачитывает.       «Представьтесь».       — Годжо Сатору.       — Гето Сугуру.       — Этого хватит? — Годжо не смотрит на операторов, все его внимание сосредоточено лишь на одном человеке, которого от него разделяет каких-то ничтожных полметра.       Гето берет вторую карточку, вчитываясь в текст и лишь после произнося его вслух:       — Как вы расстались?       Вопрос повисает между ними, словно ключ, что вот-вот должен открыть дверь, ведь за ней может скрываться нечто секретное.       — Это… ведь прошёл уже год и три месяца? — Годжо пытается выдавить некое подобие усмешки, но вновь тщетно.       — Ты считал? — голос Гето словно пробивается сквозь толщу воды.       — Даже внёс в календарь, — Годжо не шутит, — ты был единственным, кто решил поставить точку за нас двоих, разве я мог забыть тот день? Уехал, сказав лишь, что «наши отношения изжили себя», и не удосужился спросить моего мнения. Оставил одного в нашей квартире, и вычеркнул меня из своей идеальной жизни.       — Я, — Гето хмурится, словно думал над этим тысячи раз, — не мог иначе.       Годжо не отвечает, не подтверждает его слов, потянувшись за следующей карточкой. Её содержание вызывает на лице ироничную улыбку. Становится ясно, что вопросы будут идти в случайном порядке.       — Каким было ваше первое впечатление друг о друге?       — Мы вроде бы встретились на университетской вечеринке, и ты мне не понравился, — Гето смотрит не столько на Годжо, сколько сквозь него, постепенно вспоминая то время. — Ты был самым шумным и пытался убедить Нанами выпить странный коктейль. А после едва не вылил на меня пиво.       — Это из-за того, что ты был чертовски красивый, и я завис, пока смотрел на тебя, не рассчитав того, что не мог нормально стоять на ногах из-за опьянения.       — Ты никогда не рассказывал мне этого, — у Гето на лице искреннее недоумение. — Не говори, что влюбился уже тогда.       Годжо не говорит, даже если это было так. Лишь жмет плечами, почти походя на прошлую версию себя. На того Годжо, что улыбался ему ярко-ярко, словно одного существования Гето хватало ему. Хватало, чтобы почувствовать себя счастливым. Полноценным.       После затяжного молчания Гето достает следующую карточку.       «Любимое воспоминание за время ваших отношений».       Они переглядываются, в чертах друг друга узнавая дни, проведенные вместе.       — Мы ведь встречались два года? — Гето выпрямляется, не желая опираться на спинку стула и думая о том, что если слегка вытянет левую ногу, носком обуви сможет коснуться кончика кед Годжо. Как раньше, когда они выбирались вместе поесть, садились напротив друг друга и почти соприкасались коленями. — Думаю, тот день, когда мы сорвались в Токио и с трудом нашли место, где можно было бы переночевать. Помнишь, в том хостеле была настолько маленькая кровать, что пришлось спать, едва ли не сжавшись в три погибели?       Годжо кивает, болезненно поджав губы.       — Но окна там были великолепные, и хозяин не имел ничего против того, что мы скурили почти половину пачки сигарет, отчего вся комната пропахла ими, — голос парня смягчается, — а тебе пришла безумная идея проколоть мне уши, и ты, черт возьми, это сделал.       — Проколы до сих пор не загноились, так что я в этом деле не так уж плох, верно? — Годжо пытается звучать весело, в ответ получая смутно знакомую улыбку. — Наш побег, помнишь его? Мы стащили машину Яги-семпая и уехали, куда глаза глядят, не заботясь о том, что на следующий день нас ждали срезы. Ты не давал мне сесть за руль, сколько бы я тебя ни упрашивал, даже если сильно устал. А ты устал, это было видно по твоим глазам.       — У тебя тогда не было прав, а за окном — ночь. Как я мог позволить нам умереть таким нелепым способом? — Гето беззлобно смеется.       — Как думаешь, почему тот момент так ярко отпечатался в памяти? — в его глазах неуверенный трепет. — Тогда я мог держать твою руку без страха быть застуканным или непонятым другими. Тогда ты принадлежал только мне.       — А ты, — секундное замешательство. Гето будто пытается взвесить все за и против, но продолжает, — мне.       Годжо нервно достает следующую карточку, боясь дать волю чувствам. И не смотрит на него. Не может заставить себя.       — Встречались ли вы с кем-нибудь после расставания? — горло неприятно саднит, но ему удается произнести вопрос почти бесстрастно.              Он не долго думает и говорит четкое «нет», которое звучит слишком быстро и неожиданно, отражаясь горечью во взгляде Гето.       Гето тянет с ответом, так что Годжо приходится повторить вопрос, страшась услышать ответ:       — Ты встречался… с кем-нибудь после меня?       — Да, — почти так же бесстрастно, но с щепоткой сожаления.       — Я его знаю?       — Её, — брови ломаются о складку на лбу. — Нет, не знаешь.       — Вот как, — Годжо откидывается на спинку стула, усмехаясь. Берет бутылку воды, стоящую у стула и отпивает, прикрывая глаза. Давя тянущую боль в груди.       — Мы расстались через полгода. Ей не нравилось, что я курю, — А тебе нравилось, но Гето этого не говорит, и без того зная, что Годжо сам все поймет.       «Любимое блюдо вашего партнера».       — Сашими и соба*, а на завтрак, — Годжо щурится, словно задумавшись, хотя и уверен в ответе больше, чем в своем будущем, — мисо суп* с тофу, холодный.       (Сашими — ломтики сырой рыбы, морского ежа или креветок с приправой из соевого соуса и васаби; соба — лапша из гречневой муки; мисо суп — суп с водорослями и пастой из соевых бобов или риса)*       — Вагаси* с начинкой из каштана, орехов, или шоколада. Ты мог объедаться ими с утра до вечера, — Гето невольно качает головой, но в его манере речи нет упрека.       (Вагаси — один из популярных видов японских сладостей, напоминают собой моти)*       — Поэтому ты и покупал мне их, стоя в очереди по часу едва ли не каждый день, — Годжо поздно осознает, что сказал, поэтому смотрит на парня несколько озадаченно. В памяти все еще те моменты, когда уставший Гето протягивал ему бумажный пакетик, а наградой ему служил целомудренный поцелуй и счастливый смех, как только они переплетали руки в объятиях.       — Да, точно, — Гето усмехается, опуская голову. Тоже вспоминая те дни.       «Было ли что-то в ваших отношениях, что вас не устраивало?»       — Твоя замкнутость и необъяснимое стремление решить все проблемы самостоятельно, — часы отражают свет ламп, стоит парню потянуться к пепельно-белым волосам и откинуть их назад. — Каждый раз, когда у нас что-то случалось вместо того, чтобы это обсудить, ты держал все в себе и отмахивался от меня. Даже решение расстаться ты принял за нас обоих. — Годжо невольно фыркает, закинув одну ногу на другую. — Если бы… если бы мы тогда…       — Слишком поздно что-либо менять, — Гето прерывает его, качнув головой. Он настолько сильно сжимает зубы, что кажется, будто они в любой момент начнут крошиться от давления. — Тебе порой было мало того, что я был рядом. Ты все время повторял, что я делаю недостаточно, и не отдаюсь без остатка. Это утомляло.       — Ты поэтому?..       — Нет, не из-за этого. Ты помнишь, через что проходила моя семья и я-я не мог больше… — «разочаровывать больного отца, поэтому решил разрушить собственное счастье», но конец так и остается не произнесенным.       Вместо этого Гето тянется за новой карточкой, гласящей:       «Как отреагировали ваши друзья, узнав о расставании?»       — Сёко была очень зла на нас обоих. Не знаю, как насчёт тебя, но мне она звонила и писала еще около месяца, говоря, что если уж мы с тобой расстались, то надежды на существование родственных душ не осталось, — Годжо говорит это на удивление легко, с некоторой снисходительностью.              — Мне она говорила о том же, но все мы в конце концов не идеальны.              — Нанами хотел побить тебя, и две недели после расставания почти ночевал у меня, боясь, что я натворю дел. Возможно, не будь он рядом, я… я действительно мог бы сделать нечто непоправимое.              — Ты?.. — Гето невольно подаётся вперёд, вглядываясь в некогда родные черты с необъяснимым беспокойством. Но ответом ему служит лишь короткая улыбка.              — Твой кохай, как его звали? А, Махито. Наверняка он был рад, как только узнал об этом, я прав?              Гето молчит с секунду, и все же кивает.              — Я никогда ему не нравился, — Годжо не выглядит оскорбленным. — Впрочем, это было взаимно.              «Что вам нравилось в вашем партнере? Может быть, как физическим качеством, так и деталью в характере».              В студии на какое-то время снова воцаряется тишина. Не из тех, что наполнены неловкостью. Скорее от неё веет тягостным ощущением тоски.              — Твои волосы, мне нравилось их расчесывать или просто перебирать, когда мы лежали. Даже если ты все время повторял, что хочешь их подстричь, — Годжо врывается в молчание с необычайной нежностью в голосе. — И твоё спокойствие вне зависимости от того, что происходило вокруг. Это помогало находить почву под ногами.              Он прерывается на секунду, после задавая вопрос:              — Почему ты не постригся после расставания?              — Ты ведь сам сказал, что они тебе нравились.              Слишком много эмоций разом смешиваются в одно, гулко сталкиваясь и отсвечивая на их лицах, что сейчас походят на разбитое зеркало. Собирать осколки воедино нет смысла, однако легко угадать, как оно выглядело раньше.              — Твои глаза, я все время тонул в них, — Гето не врет, это угадывается по его мимике, и тому, как он отводит руку назад, чтобы коснуться уха. Годжо помнит, что тот так поступал каждый раз, когда смущался. — Твоя открытость, когда дело касалось чувств. Ты не боялся их показывать и признавать.              Они смотрят друг на друга, не отрываясь. Не опуская взгляда около минуты. Гето сдается первым, потянувшись к карточке. Их осталось не так много.              «Опишите день из вашей совместной жизни спустя пять лет, если бы вы продолжили отношения».              — Может… пропустим? — в его голосе — мольба.              — Почему? — Годжо изображает искреннее удивление.              «Потому что нам обоим будет больно».              — Раз уж ты этого хочешь, — выпрямившись, Годжо все-таки соглашается и зачитывает последний вопрос. — Есть ли что-то, что ты хотел бы сказать мне?              Гето вздрагивает. Не сильно, почти незаметно, и в камере этого наверняка не видно, но Годжо сидит достаточно близко, чтобы увидеть и почувствовать, как внутри все сжимается.              — Прости.              У Годжо от этого голоса сердце крошится. А стены, что помогали удерживать остатки боли, птицей бьющейся в сознании, идут трещинами. Опадают кучей обломков.              — Прости меня, Сатору.              От направленной на них камеры не удается скрыть кристаллы слез, собирающиеся у глаз.              — Приди ты вчера и попроси начать все сначала, я бы согласился не задумываясь. Тебе ведь это известно? — Годжо больше не скрывает отчаяния, что рябью скользит по его лицу, опускается к ссутуленным плечам, и останавливается у заломанных рук. — Скажи… ты когда-нибудь жалел о своем решении?              Гето судорожно выдыхает и выглядит разбитым. Они оба сейчас походят на безжизненных кукол, лишившихся сердца.              — Каждую минуту.              — Разве-разве у нас не было шанса?              — Мы были обречены.              — Как и всегда суров, Сугуру, — Годжо впервые за последний год произносит его имя и пересиливает себя, даря ему улыбку. Одну из тех, что раньше они делили вдвоём. Полную невысказанных чувств.              До них доносится щелчок. Камера опускается, и режиссёр показывает большой палец, указывая на то, что съёмки окончены. Никто из них не сдвигается с места.              Гето вновь смотрит на часы, что окольцовывают запястье Годжо. Боязливо тянет ладонь к нему, через стол, разделяющий их. Касается циферблата и спрашивает тихо-тихо:              — Почему ты все еще их носишь? Они ведь давно отстают.              — Это не важно, — он перехватывает чужие пальцы, но лишь для того, чтобы сжать несильно и выпустить из руки, — ведь мне их подарил ты.              Их разделяет небольшой стол со стопкой карточек, стоящих прямо посередине. Белый фон студии, в которой проходят съёмки, и ничего лишнего. Вот только теперь на их глазах нет повязки, а старые раны вновь кровоточат, не желая затягиваться.              — Ты любишь меня? — Годжо вдруг выглядит таким хрупким. Словно вот-вот разобьется вдребезги. Если не обращаться бережно, то от него останутся лишь осколки.              — Береги себя.              Гето встает первым и отворачивается. Годжо плачет, пряча лицо в ладонях. Гето — тоже, но он стоит спиной, и слезы его остаются незамеченными.