Собственное солнце

Эрен не может уснуть. Уже который день только клюет носом, сидя на стуле возле кровати. И ничего не помогает: ни таблетки, ни настойки. Голова гудит просто жутко, перед глазами плывет, и он готов душу продать хотя бы за час спасительного сна. Пролежав полчаса с закрытыми глазами и смирившись с еще одной бессонной ночью, Йегер уже привычным движением лезет в карман за телефоном, снимает блокировку и открывает галерею. Эрену нравится подолгу смотреть на вечно угрюмое лицо, недовольно взирающее на него с экрана мобильника, нравится рассматривать сотни фотографий, сделанных во время их с Риваем поездок. Тот всегда ругал его за тонны однотипных снимков, обзывая очередной кустик где-то в лесу бесполезным мусором. Йегер улыбается воспоминаниям об их последнем путешествии и, подперев подбородок рукой, по обыкновению погружается в себя. — Ривай, смотри какое море! — восклицает Эрен, с силой вцепляясь в прозрачный рукав рубахи. — Голубое!.. И такое чистое, — шепчет восторженно. Ривай морщится от звонкого голоса, разрывающего привычную тишину. Тонкие губы растягиваются в непроизвольной в улыбке. Давно он его не слышал. — Ривай? — Когда ты разучишься принимать желаемое за действительное? — выдыхает устало, и в голосе проскальзывает что-то такое, отчего все внутри затягивается в тугой узел. — Это небо, Эрен. Не море. Йегер чувствует легкое прикосновение к лопатке и дергается в попытке развернуться, но сильные пальцы плавно, почти невесомо перетекая выше, чуть сдавливают плечо, приказывая остановиться. — Не оборачивайся. Эрен послушно кивает и устремляет взгляд вдаль. Замечает, что вокруг и правда одно только небо — синее-синее, как в ясный летний день, когда нет ни облачка, только солнце неприятно слепит глаза. Чистое, необъятное. И они с Риваем вдвоем, будто одни во всем мире, таком же бескрайнем и ярком, словно созданном лишь для них двоих. На несколько мгновений Эрен выпадает из реальности и не сразу замечает, что теперь теплые ладони мирно покоятся на его груди, а к спине прижимается крепкое тело. Чувствует легкое прикосновение сухих губ к шее и слышит, как Ривай начинает напевать тихую мелодию. Эрен не разбирается в музыке, но по рассказам Аккермана знает: чтобы вытянуть последние ноты, необходимо набрать как можно больше кислорода. И Ривай вытягивает. Он дышит. Совсем рядом, близкий, теплый, родной. Эрен начинает невольно подпевать ему, покачиваясь в такт. Успокоенный мелодичным голосом, он не замечает, что совершенно не чувствует дыхания Ривая и не может обхватить его тело руками — они проваливаются сквозь. Сейчас так хорошо и спокойно, что какая-то важная мысль, которую Эрен обязательно додумал бы, не находись Ривай так близко, постоянно ускользает на середине пути. Да и думать совсем не хочется. Лишь стоять в обнимку, прижиматься затылком к виску с бьющейся венкой, и слушать спокойное пение. По-другому вынести эту щемящую нежность, окутывающую сердце, невозможно, поэтому Эрен закрывает глаза. Не знает точно, сколько они так стоят, но когда разлепляет веки и пытается сфокусировать взгляд, понимает, что вокруг непроглядная тьма. Глухая, пугающая своей неизвестностью. И ничего больше. Только тупая головная боль, осевшая где-то в висках и стреляющая по верхней челюсти. Эрен сидит минуту, ожидая пока глаза привыкнут к темноте, и сладко потягивается. Да так и замирает с поднятыми вверх руками, когда внезапно накатывает осознание. Он спал. Дверь машины резко открывается, и мрак салона разрезает ворвавшийся внутрь солнечный луч. Ненавистная темень отступает, и снова становится ярко, прямо как минуту назад. Следом просовывается чья-то голова, и тихий голос Микасы, отчего-то севший и какой-то робкий, заставляет окончательно проснуться. — Эрен, скоро начнется. В голове что-то щелкает и встает на место. На подсознательном уровне Эрен знает, что начнется, зачем они здесь и при чем тут он, но всячески отодвигает эту мысль на задний план, потому что понимает, что не готов. Глаза снова печет, но он уже не пытается сдерживать слезы: голова и без того трещит. Поэтому лишь утирает их рукавом, сглатывая подступающий комок, как можно ниже натягивает капюшон и вылезает из салона. Неподалеку толпятся люди: кто-то ходит из стороны в сторону, нервно покусывая губы, кто-то просто озирается по сторонам. Эрен задирает голову к небу и вдыхает полной грудью, прикрывая глаза. Ни облачка. — Сколько я спал? — выдыхает он едва слышно. — Эрен… — Микаса, сколько? — не оборачиваясь, повторяет с нажимом и облизывает пересохшие губы. — Два дня, — пристальный взгляд серых глаз блуждает по изможденному лицу, цепляется за фиолетовые синяки под глазами и искусанные в кровь губы. Кивнув своим мыслям, Микаса поясняет, — Обезвоживание. Тебя прокапали. С успокоительными, похоже, переборщили. Два дня. Эрен судорожно вздыхает. Стылый воздух опаляет легкие, вызывая непроизвольную дрожь. Несмотря на середину ноября и окутывающий холод, погода стоит ясная. Развернувшись одним плавным движением, Эрен направляется к собравшимся. Гравий неприятно хрустит под ногами, отвлекая, не давая окончательно провалиться в себя. А так хочется… Так нужно. С каждым шагом уверенность исчезает, и ноги намертво примерзают к земле так, что не сдвинуться. Раздирающая боль пронзает грудь, внутри что-то лопается, разлетается на тысячу мелких кусочков, ноет, умоляет, кричит, и Эрен ощущает почти физическую боль от увиденного. Кровь из развороченного навзничь сердца хлещет нескончаемыми потоками, заполняя до предела, и Эрен чувствует, как она бешено струится по венам, забиваясь в каждый уголок, застилая глаза. Чувствует, как от давления раздувает конечности, и кажется, что тело вот-вот взорвется, не вынеся напряжения, лопнет, словно шарик, и о его существовании будут напоминать лишь ошметки разодранной в клочья души. С лица постепенно сползают все краски. Содрогаясь всем телом, смаргивая морок, он подходит еще ближе. Шаг за шагом, заставляя, умоляя себя не сорваться и не броситься прочь, дальше, как можно дальше. Вид мертвенно-бледного воскового лица Ривая отзывается в груди такой резкой болью, что сбивается дыхание и подкашиваются колени, и Эрену стоит невероятных усилий удержаться на ногах. Он не понимает, зачем это все, почему, для чего. Он вообще мало что понимает. Мозг отказывается думать, и Эрен помогает подсознанию блокировать нескончаемый поток мыслей. Потому что так легче. Потому что по-другому невозможно. Не смотреть, не видеть. Не верить. Кто-то из стоящих рядом замечает его и тактично отходит в сторону, потянув остальных за собой. А Эрен, съежившийся, дрожащий, смотрит перед собой, но ни зги не видит. Остекленевший взгляд прикован к плотно закрытым векам, мысли — к ослепляющей боли. На вялых ногах он подходит совсем близко, и натянутая по периметру гроба цепь кажется самым краем, расщелиной, границей этого мира — привычного, знакомого, близкого. А разделяющие полметра — пропастью, бесконечно глубокой и неизведанной. Эрен делает еще шаг и осторожно протягивает руку, совершенно не соображая, что делает. Слезы ручьем катятся по впалым щекам, но он даже не моргает, беспрерывно смотря на застывшее лицо; щиплет искусанные в кровь губы, но эта боль — пустышка, ничто в сравнении с той, что разъедает его изнутри. Там уже больно настолько, что не стерпеть. Больше не в его силах сдерживать рвущееся наружу ревущее, первобытное, сметающее все на своем пути, поэтому он падает на колени, прижимается пылающим лбом к гладкому дереву и заходится в беззвучном крике, цепляясь пальцами за лакированный бок. В помутневшем сознании обрывками мелькают воспоминания: ровная, как натянутая струна, полоса пульса, суета, шум, крики, и он, оглушенный, ничего не понимающий, стоит посреди коридора и смотрит перед собой пустыми глазами, в глубине которых плещется еще не принятая боль. А дальше… совершенно ничего. Пустота внутри, пустота снаружи. Осознание приходит намного позже, постепенно, шаг за шагом распарывая наглухо закрытые чувства, и истошный крик растворяется в темноте опустевшей палаты. Эрен рвет и мечет, куда-то бежит, что-то ищет, но так ничего и не находит, потому что все, что было нужно для жизни, умерло вместе с ним несколько часов назад. Эрен совсем разучился спать. Как оказалось, путать сон с реальностью очень больно. Где-то там, в другой жизни, на него все еще смотрят серые глаза, и кривятся в ухмылке тонкие губы. Там светит собственное солнце. Эрен ненавидит сны и ни в один из них не верит. Только в ясные дни все чаще смотрит на небо, потому что отныне свою боль можно разделить только с ним.