Не хочется

Рейстлин помешан на учебе, кажется, почти так же, как на своем чисто подростковом стремлении изменить весь мир. Рейстлин почти не спит, заливаясь литрами остывшего кофе, и круги под глазами у него даже больше, чем у Даламара, который славится на все общежитие своим готично-пугающим обликом. Рейстлин твердо знает, что его никому на этом свете не понять. Да и на том, наверное, тоже. Поэтому отгораживается ото всех и сразу едкими усмешками, сарказмом, препарирующим чужие души без наркоза. А еще – таким тяжелым взглядом, что любой потенциальный собеседник рад не то сквозь землю провалиться, не то по лицу ему дать так нехило, от всей души.

***

Последнее реализовать, впрочем, сложнее – брат-близнец Маджере стал легендой по части потасовок, драк и совершенно непонятной своей привязанности к вечному обиженному ребенку, что мнит себя гением, но не способен физически за себя постоять. До сих пор. Рейстлин и от него отгораживается, дерзит, едва ли не нарывается, но Карамон привык: с детства у него была такая блажь – бежать без оглядки от любой заботы, любого проявления неравнодушия к его персоне. Но вместе с тем никто, наверное, не жаждет тепла и эмоциональной близости так, как он. И противоречия больно раздирают сердце надвое, и от этого сарказм становится все более острым и едким, а взгляд – все более убийственным.

***

Крисания – странное исключение. Он не любит ее, с чего бы ему ее любить? Правильная такая девочка, чистая, светлая, изнутри словно подсвеченная каким-то белым пламенем. Отличные баллы за все задания, твердые ответы на всех зачетах и экзаменах, да еще и стремление помочь заблудшим душам, что изливается из нее не то чтобы навязчиво – скорее, излишне тепло и нежно. «Со мной эти фокусы не пройдут», - мрачно думает Рейстлин, крепче прижимая к себе тетради с конспектами. Как будто его собственные каракули на белой бумаге под глянцевитой обложкой – единственное, что он способен обнять без чувства унизительного дискомфорта.

***

А Крисания ведь красива – не только умна и добра. Внешнее прохладное высокомерие и светская вежливость, по сути, ее не портят даже, но делают как бы выше на ступеньку-другую прочих, подобных ей. Рейстлин не хочет признать, что она уникальна для него. Рейстлин не хочет подпускать ее ближе. Но Крисания сама делает шаг за шагом ему навстречу, мягко улыбается в ответ на подколки, приносит разбавленный молоком цикорий – он полезнее, чем кофе, правда-правда. Напиток отдает и сладостью, и горечью, и выливать его в раковину очень жаль. Но Рейстлин себе изменить не может. У него нет сердца. Нет. Зато у Крисании оно есть.

***

Может быть, все это ему только снится, снится глупо, постыдно и навязчиво – мягкость ее темных волос, теплое дыхание, пахнущее молоком и медом. Руки, умеющие обнимать невесомо, но нежно. Может быть, он просто с ума сошел, и ее нет на этом свете. Да и на том, пожалуй, нет и не будет. Может быть, он падает слишком низко в своих глазах, когда молчаливо позволяет ей попытаться спасти его. Но все это в какой-то момент становится неважным. Его личная бездна с тихим хлопком закрывается навеки. Его сердце впервые за долгие годы ускоряется и начинает биться, точно и впрямь оно - живое. И смерть больше не страшна, и не хочется больше с разбегу нырять в темноту.