грифель

      Как-то раз я решил разобрать старые коробки, хранившиеся у нас дома. В такие коробки обычно складывают всякие памятные вещи, не представляющие особой ценности в быту: альбомы с фотографиями, вырезки из газет, медиаторы, пойманные на концертах любимой группы, и всякого рода вещицы. Был жаркий летний вечер, коробочная пыль разлеталась по комнате, подсвечиваемая закатным солнцем, и пахло каким-то особенным летним уютом. Перебирая фотоальбомы, оставшиеся со школы, я обнаружил довольно потрёпанного вида фотографию на полароид — она лежала среди страниц и выпала случайно. Я протёр снимок от пыли и присмотрелся. На фотографии были изображены я и она — моя первая любовь.       Мне было семнадцать лет, я учился в выпускном классе и думал, куда мне поступать: на литературоведение или на филологию.       Однажды мой отец сказал мне: «Если хочешь быть в окружении девчонок, иди в какой-нибудь бабский кружок, типа рисования или вокала». Он несколько лет пытался сплавить меня в какую-нибудь спортивную секцию, но у него ничего не выходило.       И так в шестнадцать лет я оказался на курсах рисования. Девчонок там было много, но я так увлёкся рисованием натюрмортов с вазами и горшками, что оказалось как-то не до них. Проучившись там год, я твёрдо намеревался продолжить обучение: пожилой преподаватель хвалил меня и обещал, что в следующем году мы будем рисовать гипсовые головы и людей с натуры. Всё лето я старался подтянуть свои навыки: я делал наброски деревьев, домов, кошек, собак — в общем, всего, что попадалось под руку. Где-то я читал, что можно развиваться, если делать только наброски.       А на следующий год я пришёл записываться на обучение, и мне сказали, что мой преподаватель уволился, и вместо него будет другой. Я пожал плечами и спросил, когда мне приходить на первое занятие.       Она оказалась тем самым новым преподавателем, и я её сразу невзлюбил. Несмотря на её точёное взрослое лицо, из-за которого она показалась мне гораздо старше своих лет, ей было лет двадцать пять — она сама говорила, что недавно выпустилась из университета. И рисовать она не умела ни черта — только подправляла пропорции у горшков и весело смеялась над криво нарисованными фруктами.       И полгода я к ней присматривался (вернее, кидал полные тихого презрения взгляды, а она не обращала внимания). Смотрел, как она сидит прямо на столе — расслабленная, ничего не боящаяся, как разговаривает с девчонками, называя их по именам не ласково, а как-то колюче. Смотрел на её полупрозрачные серые ресницы, на то, как она улыбается тонкими губами, когда рассказывает базовые правила цветоведения. Смотрел, как она бегает по коридорам с огромной папкой школьных работ наперевес и на то, как она бегает курить на переменах. И в ней всегда скользила расслабленная уверенность вперемешку с нахальством, и мне казалось, что она просто слишком много о себе вообразила.       После нового года, разочаровавшись в её попытках нас чему-нибудь научить, я решил бросить рисование, казавшееся мне тогда гиблым делом, но мне предстояло отучиться ещё месяц по абонементу. И как раз тогда она притащила в аудиторию гипсовую голову Аристотеля.       Я сначала обрадовался, а потом подумал: «Какая нафиг голова, если мы даже построения не изучали?»       А она водрузила голову на какую-то высокую табуретку, поставила лампу и отошла к своему столу, буднично присев на его край.       — Вы знаете, что такое метафизика? — спросила она, держа в зубах карандаш на манер сигареты.       Девчонки застыли, как были — в процессе перетаскивания мольбертов из угла — и активно закивали. Все с интересом смотрели на неё, гадая, что она скажет дальше.       — А знаете, откуда появилось это слово? Аристотель, — она вытащила карандаш изо рта и показала им на гипсовую голову, — написал свой трактат «физика». И тогда им потребовалось его размножить, ну, знаете, несколько экземпляров сделать — принтера тогда не было. За это взялся ученик Аристотеля, и когда он переписывал, для удобства разделил всю писанину на две части: в первой были всякие мысли о физике, типа, «воздух лёгкий, поэтому поднимается», или «вот земля, она тяжёлая, внизу». А во второй было всякое там про душу, про тело, ну и назвал он её — метафизика, что значит «после физики».       Девчонки заворожённо смотрели на неё и вздыхали. В этот момент я и понял, что влюбился.       — Ну всё, давайте, рисуйте, — сказала она и вышла.       И я остался сидеть и гипнотизировать взглядом этого несчастного Аристотеля. «Ну вот и зачем ты свою «физику» написал, дружище?», — думалось мне. Сидел и размышлял об этой чертовой преподавательнице и об Аристотеле, потом снова об Аристотеле и снова о ней — так увлёкся, что даже музыку не включил.       И после занятий я подошёл к ней попросить рассказывать чего-нибудь ещё почаще — и она улыбнулась мне, обещая рассказывать ещё. И тогда я заглянул ей в глаза, и увидел, что они у неё печальные. И я очень удивился — она такая весёлая, язвительная и саркастичная, а глаза грустные?       С тех пор она часто рассказывала нам интересные вещи, а я ловил каждое её слово и думал, что очень долго ошибался на её счёт — ничего она о себе не возомнила, и никакая она не высокомерная.       Однажды я осмелел настолько, что пошёл за ней в курилку на перемене. Я не курил вовсе, но подумал, что у меня другого шанса сблизиться с ней не будет.       — Негоже преподавателям во время уроков курить, — сказал я. Это должно было прозвучать насмешливо или нахально, но вышло как-то глупо и нелепо.       — Да и до восемнадцати сигареты не продают, — отпарировала она, косясь на незажжённую сигарету в моих руках.       Мне стало стыдно, и я спрятал её обратно в портсигар.       — Смешной ты, — по-доброму усмехнулась она. — Книжки читать любишь?       Я кивнул, и она улыбнулась.       — Я тоже, — ответила она и потушила окурок. — Пойдём, а то опоздаем.       С того момента мы вообще много разговаривали, обсуждали всякие книжки, фильмы, музыку — я оставался у неё после занятий и она включала мне свою любимую группу. Pearl Jam. Её любимой группой была Pearl Jam.       Однажды, где-то в начале мая, когда уже было довольно тепло, она потащила меня на крышу. Наш художественный кружок располагался в таком двухэтажном панельном здании, сером и грустном, как и многие другие в нашем городке. Она стащила на вахте ключ от чердака, и после занятий мы забрались на крышу смотреть за горизонт.       Мы сидели на каком-то кирпичном выступе и курили. Она щурилась от закатного солнца и выдыхала дым за плечо, но ветер сдувал его обратно.       — Куда думаешь поступать? — спросила она, поворачивая свою кудрявую голову ко мне.       — Не знаю. Думал, на литературу или филологию, но теперь уже не уверен. Может, на философию. Не знаю.       — Ой, только не иди на филологию. Это скучно. Ты думаешь, что будешь учить языки или читать классные книжки, но на самом деле, будешь ковыряться в словах и искать несуществующие корни. Не надо.       Я смотрел на неё, на её светлые глаза, на россыпь веснушек у самого носа, и думал, что очень хочу поцеловать её.       — Хорошо, на филолога не пойду. Хотите, я почитаю вам свои стихи?       На её лице скользнула тень какого-то детского удивления, её ресницы дрогнули, и она повернулась ко мне всем телом. Я достал довольно помятый листок, который всегда носил с собой в нагрудном кармане пиджака, и прочитал несколько стихов, посвящённых ей. Судя по выражению её лица, ей страшно это понравилось — видимо, ей никто не посвящал стихов до этого.       — Спасибо, это… это очень красиво. Очень.       От её улыбки моё сердце забилось в тысячу раз быстрее, и я нервно теребил край своего пиджака, смотря прямо ей в глаза. В этот момент я совершил самый безрассудный поступок в своей жизни — я её поцеловал.       Она отстранилась от меня через несколько секунд и сказала:       — Я думала, мы друзья.       — Ну да, — согласился я, — мы друзья.       Она встала, потрепала меня по плечу и пошла к выходу на чердак.       С того дня мы общались всё же реже, и это было как-то скомкано и вымученно, но несмотря на это, я не переставал её любить. А можно ли было это вообще назвать любовью? Рисовать гипсовые головы я так и не научился.       К концу учебного года, когда я понимал, что видеть мне её оставалось недолго, я предложил ей сделать совместную фотографию на память. Она согласилась, и нас сфотографировала какая-то девчонка из группы, у которой на лбу было написано «я сгораю от любопытства узнать, что между вами происходит». Прощались мы тоже неловко и странно — видимо, так прощаются люди, знающие, что видят друг друга в последний раз. Так и закончилась наша история, не успев начаться — фотография была вложена в альбом, и я старался о ней не вспоминать.       За размышлениями я не заметил, как из альбома, который я держал в руках, что-то выпало на пол. Я посмотрел — это оказался тот самый помятый листок со стихами.