Добро пожаловать домой

      Неоднозначность выбора всегда влечет за собой напряжение и страх, которые трудно скрыть даже камню в плане эмоций. Возможно, правильнее будет сказать «тем более», ведь подобных ситуаций в жизни пустышек вряд ли много. Проблематично даже начать думать о беспокоящей ситуации, мысли превращаются в метель, хаос, доводят фантазию до абсурда, спутывая реальность и вымысел. Лицо затвердевает из-за отсутствия актерских навыков, выдает только фальшивые и легко распознаваемые эмоции. Дрожит дыхание. Люди вокруг навязчиво и беспричинно вызывают подозрение: их глаза кажутся до жути проницательными, слова — лживыми, жесты видятся новыми и непривычными. Поэтому любые тайны вызывают чувство вины. А человек, чувствующий это, не может быть честен перед собой. Его грызет совесть, он подсознательно мучает себя. В этот раз им стала я.       Забивая голову всем подряд, я потопталась на месте перед кухней. Нужно было дать себе время перед появлением «на публике», поэтому я приняла решение сделать необходимые водные процедуры. В ванной комнате, в специальном стеклянном стаканчике, уже давно стояла моя вторая зубная щетка. Ее разноцветные ворсинки создавали абстрактный рисунок, слегка распушенный из-за пользования: было время, когда я оставалась у Феликса каждый день. Мятная зубная паста пахла чересчур резко после спокойного аромата в квартире. Домашняя и приятно-уютная атмосфера всегда действовала на меня убаюкивающе, а зубная паста, жжение из-за нее отрезвляли. Но думать рационально все равно не получалось.       «Итак, я поступила, как полнейшая тварь, бездумно и безрассудно. Морочить головы двум людям… Мало того, к тому же в такой ситуации, — верх эгоизма. Я никогда не хотела страданий других людей. И пока они не знают о случившемся, все хорошо. Ключевое слово здесь — пока. Нельзя теперь оставаться у Феликса и сталкивать в одной комнате его и Мизучи. И быть там вместе с ними. Нельзя… Ай!» — затвердевший и сухой уголок ворса резанул меня по языку. Я показала язык отражению, после того как промыла рот от пены. Кровавое пятно. — Я слышал шум воды, — бесцеремонно открыв дверь и тут же защелкнув ее за собой, Феликс оказался в комнате. Мой язык так и оставался вытянутым, что удивило парня. — Было такое, — полушепотом произнесла я и, чувствуя себя излишне смелой, но загнанной жертвой, облизнула губы. — Соскучился?       Феликс выдохнул уже в поцелуе. Мне и вправду стоит отстраниться?       На кухню мы зашли вместе, наблюдая картину непринужденного разговора. Мизучи смотрела в глаза Ябоку, он — на нее. Их диалог был трудным для расшифровки, ибо мой слух еще не привык к утреннему шуму и суете дня. Пожелав доброго утра всем и сразу, я присела у стены рядом с Мизучи. Это место было будто бы выделено для меня. Мне не хотелось думать о вчерашней ночи с ней, о ее надеждах. Это все обман… — Сегодня у нас в меню только яйца.       Я поперхнулась водой. Повернувшись к плите, где в сковородке шипел омлет, Феликс тихо усмехнулся. От неловкости мне пришлось кашлять дольше, чем требовалось, чтобы скрыть красные от смущения щеки. Вот бы никто не понял, что произошло.       После скромного завтрака я ушла домой, попросив Мизучи прийти через минут тридцать. Необходимо было протереть во всей квартире полы. Но меня встретила не тишина, а шум телевизора, гаркающий смех и мерзкий запах сигаретного дыма. Тетя не курила, но даже ее общение с зависимыми от этого людьми оставляло след. А мне хватало и этого, чтобы почувствовать. Гадость.       Все смолкло через несколько секунд. — И где ты была всю ночь? — приказной тон тети сбил меня с толку сразу же. Я никогда не рассказывала ей о посиделках у соседа. — Значит, баба Нюра права насчет твоего характера и поведения. — Все не так, мне просто… Просто было… — Хватит мямлить! Хорошо, что я знаю, в кого ты пошла, — опираясь на стену, женщина сложила руки на груди. — В свою проклятую мать, которая в восемнадцать лет выскочила замуж за моего брата. Потому что вела такой же образ жизни, как ты, — эти разговоры были нередкими… Но не заходили в такое русло. Обычно меня оскорбляли за другое: от оценок до нелюдимости. Дело не доходило до родителей. — Обыкновенная шлюха. Что? Тоже собираешься родить в раннем возрасте, шатаясь непонятно где?       В груди заныло. Было лишь желание заплакать и кричать от омерзения. — Родители все время посвящали молодой невестке и брату, который привел в дом беременную. Просто потому что тоже были идиотами. И вот к чему все привело. Мне за все отвечать. А если бы не ты и твоя мамаша!.. — Замолчи! — я вскрикнула, потеряв формальность от обиды. — Как вообще ты можешь обвинять кого-то в случившемся? Это был несчастный случай, и я… Я потеряла больше, чем ты! И всегда молчала, как дура! Но надо было сразу поставить тебя на мое место. — Я потеряла больше, — насмешливо передразнила меня тетя, подошла ко мне и ударила по щеке с размаху. — Ты вообще думаешь, о чем говоришь? У меня умер брат, из-за скорби — родители, даже квартира их была уничтожена. И на руках остался лишь балласт. Ты. Никудышный образец, только и всего.       Иногда тетя вела себя по-доброму, могла завести беседу о природе, погоде и прочей повседневности. Но в подобные моменты мне казалось, что в нее вселялся демон. Крайне ненавидящий меня и мою семью. Но она была обыкновенным злодеем, завистливым и взрывным. Тетя однажды на моей памяти плакала, когда, по ее мнению, я не могла видеть и слышать, задыхаясь прямо перед ней, умирая от паники. Ее руки не слушались, а слезы лились по лицу, скатываясь с острого носа. Я проснулась утром, оно наступило для меня. Но каждый день был болезненным. Что тогда, что сейчас — я еще ребенок. — Из зависти ты позволяешь гневу выплескиваться на меня… Что я, блять, тебе сделала? Не смогла построить свою идеальную жизнь, так вини во всем себя!       Не такого утра мне хотелось. Я без сил закрыла входную дверь, в попытках не расплакаться на весь подъезд стиснула пальцами футболку и глубоко вдохнула отвратительный затхлый воздух. Яркий свет из маленького окна на секунду отвлек меня, я оступилась, пропустила три последних ступеньки и врезалась в пыльную стену, разукрашенную узорами паутины. Стало невозможно выносить свое тело.       На улице почти не было людей: кто-то курил рядом с машиной, одна пожилая женщина поливала цветы, разросшиеся в клумбе-шине, две девочки качались на железных сидениях весов. Мои ноги повели меня в район гаражей и частных домов, ладони легли на плечи и сдавили их. Больно. Больно-больно-больно. Идти в обуви со стертой подошвой было больно. Перекрытое дыхание в горле отдавалось болью. Глаза жгло от невыплаканных слез невероятно больно. Думать и сбегать от мыслей было больно.       Что происходит в моей жизни, как мне это перешагнуть? — Опа, что это у нас за картина тут? — одинокий голос нарушил мой внутренний монолог.       Это было явно то, чего мне стоило избегать, тем более в безлюдном месте. Голос Тапуровой (неважно, какой из) всегда вызывал во мне страх и дискомфорт. Сейчас — совсем не исключение. — Ревешь что ли? Феликс решил найти более ебабельную девушку?       Слух резануло все сказанное, но отвечать было сложнее, чем просто стараться уйти восвояси. Да и я невесело улыбнулась от воспоминаний, которые были в моей голове. — А ну отвечай, когда я с тобой говорю, шваль! — девушка толкнула меня не особо сильно, но мои ноги, не имеющие крепкой опоры, не выдержали. Я упала, чем вызвала смех. Высокий и натянутый. — Что, хочешь побыстрее получить по голове? — Н-нет… Пожалуйста!       Этого было недостаточно. Пнув меня в первый раз, словно пробуя на вкус это, она ударила меня еще раз и еще. Боль физическая начала распространяться по всему телу, и я, закрыв голову руками, разрыдалась беззвучно. Некуда было отступать, некого было звать. Безосновательные по смыслу удары сыпались на меня, прерывались лишь на оскорбительные комментарии моего жалкого положения. Просто вырубиться — отличное решение.       Меня разбудил автомобильный сигнал и потряхивание, неслабое и резкое. Кто-то кричал мне в лицо. А после меня окатили водой. — Я… Я в порядке, спасибо.       Мужчина передо мной помог встать, дал воды и предложил вызвать скорую. Но я бы не позволила себе попасть в больницу и дать знать об инциденте тете, Мизучи, Феликсу да и всему району. Поэтому приняла только бутылку и, сев ближе к краю неасфальтированной дороги, посмотрела вслед машине.       Сколько времени, как идти домой, нужно ли придумывать объяснение — эти глупые вопросы засели в моей голове и размножались делением на более мелкие. Мне даже не было известно, как плохо я выгляжу.       Оглядевшись, я поняла, что ушла довольно далеко. Если меня и искали, то вряд ли сюда бы дошли. Значит, никакой воли случая или судьбы — мне придется самой выбираться. Так правильнее.       

***

— Боже мой, что с тобой произошло? — Феликс сидел на ступеньках перед магнитной дверью подъезда, но, увидев меня, вскочил и рванулся навстречу.       Его руки аккуратно стряхнули песок с моей одежды, провели по волосам. Я отозвалась на это шипением: видимо, голову я защитила недостаточно хорошо. — Зачем ты ушла? Что с тетей Фи произошло? Они с Мирой кричали друг на друга, а потом она плакала вообще… — Мизу… Мира плакала? — я остановила парня и через боль нахмурилась. — Нет, я же говорю, с тетей Фи. Пожалуйста, расскажи мне, что случилось? Опять Тапуровы? — Если и так, то что? — мне было довольно сложно сесть на бетонную лестницу из-за синяков. — Что будешь делать ради меня? И почему… — Даже если это из-за синдрома спасателя и… И мыслей типа «она первая, кто», я сделаю все. Ты для меня важнее всех, кого я знаю. Пусть ты и девочка, которая всего лишь, не отрываясь, смотрела на меня, подошла ко мне, пока никто не видел и дал совет. Я помню по сей день это наглое… Ха-ха, «не надо улыбаться, если ты не хочешь». Каждый считал нужным льстить мне, подлизываться. А ты… была честной. Направила меня на искренность, хоть тебя и ударили после этого. Как я могу быть равнодушным к твоим страданиям?       Я идиотка, если думала, что останусь одна. Снова уронила слезу. — Дурак ты, Феликс. Почему мы вообще влюблены…       Его объятия были подобны огромному, всепоглощающему пледу, в который можно укутаться в любое время, днем и ночью, излить всю душу в слезах или без: тебя никто не осудит, лишь примут с нежностью, без лишних вопросов и какого-либо осуждения. Выпирающие кости не мешали мягкости, не портили ощущений. Наоборот, я понимала, что меня касается живой и любящий человек, он старается меня согреть, отдает себя мне, буквально вверяя. Его сердце билось там же, где и мое, грудь поднималась от дыхания так же, как и моя, а одежда, находясь рядом с моей в миллиметрах, пропитывалась потом и песком. Но сейчас мне было на редкость комфортно и радостно. Будто бы не было всего плохого. — Алина! — рядом раздался голос Мизучи, которая, отпустив тяжелую подъездную дверь, очутилась около нас с Феликсом в три широких шага. — Я увидела твою макушку в окно.       Она присоединилась к нашим объятиям, головой утыкаясь в мое плечо. Металлическая дверь снова пиликнула. Слегка шаркающие шаги послышались за нашими спинами. Приподняв веко, я удивилась: даже Ябоку вышел сюда. Он смотрел на нас удивленно, чуть потупив взгляд. — Странно, что на такую смелую девчонку напали. То, как ты обращалась даже с никудышным божком типа меня, натолкнуло меня на мысль о твоей силе. А ты, оказывается, — он фыркнул, и его голубые глаза встретились с моими, покрасневшими и опухшими, — в драках поддаешься. — Сразимся прямо сейчас, — пробурчала я, сталкиваясь ртом с тканью одежды Феликса, — и я тебя отделаю. Не будь таким напыщенным!.. — Ну-ну, малявка.       Ябоку, которого Феликс ранее окрестил Ярославом, подошел к нам, оттянул Мизучи за локоть и что-то прошептал. Я видела лишь, как шевельнулись его губы, но ничего не разобрала. Да и не хотелось. Мимолетные чувства к девочке, ее миловидной внешности, хрупким плечам и белой коже исчезли. Быстрее, чем появились. Было совестно. Но я стараюсь не врать. Пока что можно в мыслях. Скажу, наверное, позже.       До сих пор я не понимала, что же мне делать с тетей. Я нагрубила ей, вывела на эмоции и ввязалась в драку после этого всего. Теперь, мне казалось, ситуация обстояла так: из квартиры меня выпишут, оставят только карту с пенсией из-за потери родителей, жить я буду на вокзале или просто на мусорке, а питаться бич-пакетами. Если Феликс, конечно, не возьмет меня к себе. Но тогда придется приютить и Мизучи. К тому же Ябоку должен где-то спать. Родители парня, увидев это сборище бездомных, вряд ли будут рады…       Но тетя ждала меня прямо в прихожей. Критично осмотрела, пряча глаза, и ушла в свою комнату. Чудеса. Я могла жить, как раньше.       Прохлада душа стала для меня новой оболочкой. Слой из воды обволакивал, покрывал кожу, вынуждая подрагивать. Дыхание при этом дарило мгновения, которые согревали и напрягали все тело. Мышцы расслаблялись, судорога отходила на второй план. Невесомые по одиночке, но приблизительно свинцовые вместе — капли воды опускались на мое лицо и бедра. Сидеть на полу душевой кабины было жестко. Но необходимо для сознания. Сейчас мне нужна была пустота, она становилась равнозначной спокойствию. Счастью. Приближалась ночь. — Доброй ночи.       Сказанное вполголоса повисло в воздухе. Мы с Мизучи делили одну постель на двоих, касаясь друг друга голыми руками. Ее красная, скорее всего, от смущения пижама под светом фонаря отливала цветом крови. Мои синяки были темнее, уходили оттенком в фиолетовый; я рассмотрела это в зеркале, запотевшем и немного грязном. Чтобы нарушить это молчание, я прошептала: — Как ты воздействовала на ребят во дворе, на мою тетю? Это какая-то магия психологии? — не поворачиваясь к Мизучи, я поправила тонкое одеяло. — Привычная манера речи. В прошлом это было обыденностью, никак не влияло на людей… Не считая потусторонних сил, но это здесь явно не работает, — она подняла вверх руку, пальцами постаралась достать до однотонного потолка. — Те, на кого влияет мой, — усмешка: на следующих словах Мизучи поменяла интонацию на заговорщическую и ироничную, — голос, скорее всего, просто сами по себе трусливы и слабы. Они не могут сопротивляться истине и бояться правды, а когда слышат ее — стремятся избежать продолжения.       В тусклом освещении ночи я видела, как девочка пожала плечами и повернула голову в мою сторону; желая создать зрительный контакт, изучала мое лицо. Запах мыла и моего шампуня с какими-то травами и маслами стал резче, чем обычно, он ударял в нос и держался во всей полости, щекоча. Я пару раз шмыгнула, не меняя положения тела. — Так ты… — Всего лишь сказала то, что думала. Твоей тете и той стае во дворе. И Ябоку… — она прервалась и замолчала. Я не сочла нужным задавать вопросов и поднимать эту тему: не мое дело. — Каким бы ни был мой прошлый путь, что бы я раньше не делала, сейчас это ничего не значит. Можно даже решить, что это новая жизнь. Где мы с Ябоку можем стать друзьями. Как настоящие брат и сестра, да?       Ее взгляд ощутимо прожигал мой висок. Нежный голос действовал подобно колыбели, но я пыталась сохранить бодрость, незаметно надавливая на синяк, до которого доставали подушечки пальцев под одеялом. — Да. Это было бы здорово. Вы ведь не кровные родственники, насколько мне известно. Возможно, из ваших отношений могло получиться что-то большее. Ты ведь любишь его, — я произнесла это как можно более непринужденно и безэмоционально, не заостряя внимания.       Мизучи рывком приподнялась на локте, смотря прямо мне в глаза и не получая ответа. Боковым зрением я видела оскорбленное выражение ее лица, обиду в чертах, немой вопрос. — Что это значит? — после минутной паузы на обдумывание девочка не поменяла позы, испуганным и неуверенным голосом говоря. — А что не так? — Какая разница, кем мы с Ябоку будем друг другу? А ты?.. — Кто я тебе, по-твоему? Мы знакомы пару дней, вы — тысячи. Ты была очень подавлена вчера, мне показалось, что так будет правильно тебя успокоить. Разве это случилось не по взаимному согласию? — от собственных слов все внутри превращалось к ненависть к себе. — Ясно. Вот оно как у людей… Мне казалось, что в человеческом мире преобладают возвышенные качества, верность, тонкие чувства… Привязанность. — Существует такая штука, как страсть. Одноразовая.       Устав, Мизучи упала на матрас. Мне стало невыразимо холодно. — Тогда… — по прошествии пяти минут, когда мои веки невольно начали слипаться, а все мышцы, получая через кровь ощущение приближающегося отдыха, размягчились, девочка прошептала, — можно мне еще один поцелуй? Последний. Чтобы запомнить. — Это уже будет не по-настоящему, — возразила я сонливо, сжимая пальцами покалеченную кожу на ноге. — Мне все равно. Да или нет?       Сопротивляться было бесполезно да и на самом деле не хотелось. Я впервые за это время взглянула на нее, увидела слезы, застывшие на границе нижнего века, у самых ресниц, белые губы, упавшие к подушке черные волосы, блестящие шелком даже в ночи. Мы сели одновременно, сплели пальцы рук, не таких теплых, какие бывают у обыкновенных, спокойных людей. Мизучи, занося наши кисти над моей головой, села сверху, прямо как вчера, придвинулась максимально близко. Дыханием задала вопрос. Я приоткрыла губы. Глубокий, как глоток воздуха в душном помещении, отчаянный поцелуй накрыл нас снежной лавиной. Холодная, сухая, даже потрескавшаяся кожа наполнялась влагой от слюней, от мокрых языков, бесстыдно сплетающихся и изучающих рты. Не было того, первого комфорта и вожделения, чувственности и невинности. На их место пришли, утвердились там отрешение, безучастность. Жестокое понимание, что последний раз — это неминуемая данность. Кому-то это даровало свободу на более правильные и знакомые отношения, а кому-то — направление на привычное одиночество.

***

      Утро пришло неминуемой волной прибоя. Солнечный свет облюбовал каждый миллиметр кожи, задержался на глазах, прилипая к ним, согревая, вытаскивая из неги сна и бездумья. Прошедшая без единого кошмара ночь казалась чем-то отдаленным и смутно существующим, ее осадок таял на моих ресницах. В памяти всплыли образы, но я постаралась развеять их как можно быстрее. Не хотелось начинать с сожалений.       Первым запахом после аромата чистоты и геля для стирки, который исходил от постельного белья, оказался запах выпечки, сливочного масла и ванили. Желая обнаружить источник этого сюрприза, ибо нечто приятное с утра случалось редко, я спустила ноги с кровати, встала и размялась. Обернулась через плечо: неподвижно на дальней стороне постели лежала Мизучи. Я была уверена, что она не спала, потому что дыхание слишком тихое, плечи, словно удерживаемые силой, застыли в одном положении, оголенные из-за свесившегося за границы матраса одеяла ноги замерли одна на одной. Я кротко улыбнулась, проходя взглядом по ее ступням, по розоватым пяточкам, по худым щиколоткам. Одернула себя.       На кухне тихонько гремела тарелками тетя. Взглянув на часы, я обнаружила несостыковку: женщина никогда ранее не вставала в такой час (восемь пятьдесят шесть), а сейчас, помимо вертикального положения тела, готовила завтрак. Она не улыбалась, но на лице установилось выражение безмятежной тоски. Как во время сна. Мы встретились взглядами. В ее серых глазах поселилась неведомая мне ранее печаль. Может быть, это из-за потревоженных ран, скорби. Случайно начала рассматривать лицо тети, обнаружила ярко выраженные морщины между бровями и на лбу, седину в корнях волос. Женщина выключила плиту, подошла ко мне, отчего мне пришлось рефлекторно уложить одну из ладоней на локоть другой руки. На расстоянии двух шагов тетя остановилась. Поджала губы. Ее рука опустилась на мое плечо и сжала его. — Будем завтракать. Я приготовила.       Для нее это было настолько новым, что все произошедшее вчера стерлось из моей памяти. Я приподняла уголки губ и села за стол, намазывая на блин малиновое варенье. Кисло и сладко.       Мизучи пришла через минут двадцать, зевая и с усилием моргая. Целенаправленно я не останавливалась взглядом на ее коже: вокруг глаз она была опухшей, с краснотой, то же самое можно было сказать и о губах. Я захотела смутиться, но не позволила себе. — Доброго утра тебе, Мирослава. Надеюсь, здесь тебе спалось хорошо, — неожиданная вежливость тети, видимо, не удивила Мизучи. — Спасибо, да.       Ну, разговор между ними далее не пошел. Нужды ли не было, или обстоятельства не позволяли, но я не возникала против. Не осталось неловкости. — Я же не пинала тебя во сне, да? — я решила прервать молчание. Следующей же мыслью ко мне пришло то, что я слишком поторопилась забыть слово «неловкость».       И тетя, и Мизучи посмотрели на меня что называется нейтрально. — Нет, я не просыпалась от этого.       Мне показалось, что это означало: «я не спала». Я застеснялась и, быстро помыв посуду, ретировалась в ванную.       Мой внешний вид был ужасен. Кровоподтек украшал предплечье, мелкие синяки рассыпались по коже на ребрах, бедра покрывали ссадины и небольшие, но болезненные пятна. Колени стерлись и в нижней части синели. Хоть бы холодный душ, пахнущий безразличием и отсутствием, смыл это все и меня. Концентрированный гель для тела принес ощущение удовольствия. Запах кофе и мыла напомнил Феликса. Руки помнили Феликса. Губы хотели его. А мозг был занят другим.