Ты моё вдохновение

       Обстоятельства жизни Антона Шастуна, двенадцати лет от роду, излагать просто и недолго. Ни один индеец племени чокто или чероки не сравнился бы с ним в искусстве чтения следов. Он мог сигануть с верхотуры, как шимпанзе с лианы. Он умел задержать дыхание под водой аж на две минуты. Он умел нырнуть в одном месте и всплыть в пятидесяти ярдах ниже по течению. Он отбивал бейсбольные мячи прямо в яблоню, вытрясая из неё целый урожай яблок. Он, как никто другой в нашей ватаге, умел перемахивать через шестифутовые садовые ограды, вскарабкиваться на ветки и спускаться с богатой добычей персиков, напиханной под рубашку. Он бегал и смеялся. Сидел непринуждённо. «Не» задирался. «Не» вредничал. У него были русые чуть вьющиеся волосы и зубы белые, как сливки. Он знал наизусть все ковбойские песни и готов был научить кого угодно, стоило лишь попросить. Он знал названия всех полевых цветов, знал, когда восходит и заходит луна, когда начинаются и заканчиваются отливы. Он был единственным божеством двадцатого века, которого Арсений Попов знавал в Гринтауне, штат Иллинойс.        И вот они с Арсением делали очередную вылазку за город тёплым и совершенным, как мраморный шарик, днём, под высоким небом дутого синего стекла. Зеркальные воды ручьёв веером переливались через белые камни. Денёк и впрямь выдался безукоризненный, как пламя свечи.        Арсений шагал и думал: пусть этот день продлится вечно, такой безупречный, идеальный. Запах травы стремительно уносился далеко вперёд со световой скоростью. Твой лучший «друг» насвистывал, как иволга, притопывая, а ты гарцевал по пыльным тропка, позвякивая ключиками. Всё было совершенно, осязаемо, вблизи, рядом и навсегда.        День был такой славный, как вдруг, откуда ни возьмись, набежали тучи, заслонили солнце, да так и застряли.        На протяжении нескольких минут Антон Шастун что-то тихо говорил. Арсений остановился посреди тропы и взглянул на него.        — Антон, повтори, что ты сказал.        — Ты всё слышал Арс.        — Ты сказал, что… уезжаешь?        — Билет на поезд в кармане. Ту-тууу. Чух-чух-чух. Уууууу…        Его голос сошёл на нет.        Антон скорбно достал жёлто-зелёный билет, и они принялись его рассматривать.        — Сегодня вечером! — воскликнул Арсений. — Вот чёрт! Мы же собирались играть в «красный свет, зелёный свет» и в «статуи»! Как же так неожиданно? Сколько я себя помню, ты жил в Гринтауне. Нельзя же так ни с того ни с сего вдруг взять и уехать!        — Это всё мой папа, — сказал Антон. — Получил работу в Милуоки. До сегодняшнего дня ничего не было известно…        — Какая жалость! У нас на той недели баптистский пикник, и большой карнавал ко Дню труда, и Хэллоуин… а твой папа не мог бы ещё подождать?        Антон покачал головой.        — Вот беда! — сказал Арсений. — Дай-ка присесть.        Они уселись под старым дубом на стороне холма, откуда открывался вид на город, и солнце бросало вокруг них большие трепетные тени; под сенью дуба царила пещерная прохлада. Солнце окрасило город зноем, окна стояли нараспашку. Арсению захотелось побежать назад, туда, где город своим весом, массой своих домов заключит Антона в свои объятия и помешает ему убежать.        — Но ведь мы друзья, — беспомощно сказал Арсений.        — И всегда ими будем, — заверил его Антон.        — Ты же сможешь приезжать к нам, скажем, раз в неделю?        — Папа говорит, только раз или два в год. Всё же восемьдесят миль.        — Восемьдесят миль — разве это далеко! — вскричал Арсений.        — Нет, совсем не далеко, — согласился Антон.        — У моей бабушки есть телефон. Я буду звонить. А может, мы все приедем к тебе. Вот было бы здорово!        Антон долго молчал.        — Ну, давай поговорим о чём-нибудь? — предложил Арсений.        — О чём?        — Да если ты уезжаешь у нас с тобой найдётся миллион всяких тем, о которых мы бы говорили сейчас, через месяц: богомолы, цеппелины, акробаты, шпагоглотатели! Как будто ты никуда не уезжаешь, кузнечики, плевки табаком!        — Странно, но мне неохота говорить о кузнечиках.        — Тебе же всегда хотелось!        — Да, — Антон не отрываясь смотрел на город. — Просто мне не к спеху.        — Антон, что с тобой? Ты не в себе…        Шастун смежил веки и поморщился.        — Арс, дом Терле, второй этаж, помнишь?        — Ещё бы.        — Цветные стёкла в круглых оконцах. Они там всегда были?        — Конечно.        — Уверен?        — Ты ещё не родился, когда они там были. А что такое?        — До сегодняшнего дня я их даже не замечал, — сказал Антон. — Я прогуливался по парку, взглянул вверх, а там — они. Арс, чем я был занят столько лет, что не замечал их?        — У тебя других дел хватало.        — Неужели? — Антон повернулся и в отчаянии взглянул на Арсения. — Чёрт, Арс, почему эти окна, будь они неладны, меня так испугали? Что в них такого страшного? Просто… — он запнулся. — Просто, если я до сих пор не замечал эти окна, тогда что ещё я проворонил? А я буду помнить то, на что обратил внимание, когда уеду из города?        — Запоминается то, что хочется запомнить. Позапрошлым летом я ходил в поход. Вот его я запомнил.        — Ничего ты не запомнил. Ты сам рассказывал, что не мог вспомнить лицо своей мамы.        — Нет!        — Иногда такое бывает со мной ночами в нашем доме. Страшно до жути. Приходится пробираться в спальню родителей и смотреть на их лица, пока они спят. Потом я иду к себе и снова забываю. Боже, Арс, боже! — он крепко-накрепко обхватил свои колени. — Пообещай мне вот что, Арс. Пообещай мне, что будешь меня помнить. Пообещай, что запомнишь моё лицо и всё такое. Обещаешь?        — Проще простого. У меня в голове кинопроектор. Ночью в постели я мысленно включу свет, и на стене чётко проявится, как ты кричишь и размахиваешь руками.        — Зажмурься, Арс. А теперь скажи, какого цвета мои глаза? Не подглядывай. Так какого цвета они?        Арсений жмурится, закрывая глаза до звёздочек перед ними. В голове предстаёт образ Антона: светлые кудри, чуть пухлые губы, носик с родинкой на самом его кончике, длинные ресницы и… глаза. Чёрт, какого же они цвета.        — Вот, видишь, ты не помнишь даже такого простого обо мне, а ведь ты буквально только что меня видел, а что же будет потом? Через неделю ты забудешь мой голом, через месяц будешь едва вспоминать наши игры, а через год…        — Нет! Я тебя не забуду, не говори чепухи!        — Тогда какого цвета мои глаза, Арс, ну какие?!        — Да зелёные! С серыми крапинками…        Глаза Шастуна и правда были зеленее июньской травы на заброшенном поле, а небольшие серые крапинки напоминали Арсению камни на том самом поле. Вспомнил.

Вспомнил.

       Арсений убирает руки с печатной машинки, останавливаясь буквально на пару секунд, чтобы сдвинуть с кончика носа очки в тонкой оправе и потереть переносицу, давая покрасневшим от усталости глазам отдохнуть. Он не вылезает из своего душного кабинета (так Попов называл свою спальню) съёмной квартиры в центре мегаполиса уже не первый день. В свои двадцать семь он решил, что нужно вернуться в свои воспоминания и наконец заняться любимым делом. Попытавшись это совместить сама собой начала появляться книга, титульник которой мозолил глаза, оставаясь висеть на пробковой доске над рабочим столом.        На белом листе бумаги крупными буквами, жирным шрифтом значилось: Вино из одуванчиков, а чуть ниже, уже шрифтом меньше: Рей Брэдбери — таков был псевдоним Попова, что тянулся за ним ещё лет с десяти, а в подростковом возрасте Арс уже начал публиковать небольшие рассказы под этим именем. Всё же не хотел он быть узнанным.        Тусклая лампа освещает механическую печатную машинку и стопку листов, уже исписанных мыслями Арсения.        Сделав короткий перерыв, Арс возвращает очки на кончик носа, собирается с мыслями и вновь начинает стучать пальцами по круглым кнопкам, набирая текст.