Не опция

Признаком надвигающихся проблем было то, что всё шло слишком хорошо. Совмещая имеющуюся от Земо информацию, разведку Сэма и пробивную силу Баки, они успешно продвигались в поисках суперсолдат, накрывая их склады, осведомителей и сочувствующих. Тем, впрочем, удавалось ускользать, но это было ненадолго — в последней стычке Баки оставил Карли тяжёлое ножевое, даже с сывороткой требующее почти сутки на заживление, и это было шансом накрыть их. Но и им требовалось отдохнуть хотя бы немного: последняя неделя была смазанной чередой погонь, и даже накачанный сывороткой Баки недовольно морщился от мигрени и растирал пальцами виски. Их осведомитель нуждался в хотя бы паре часов, чтобы закончить с расшифровкой данных и определить нынешнее местоположение новой временной базы Разрушителей флагов. Так что Сэм махнул рукой, заявив, что они выдвинутся не раньше, чем получат их, после чего захватил из холодильника предусмотрительно взятую заранее и успевшую остыть бутылку пива, чтобы неспешно распить её в гордом одиночестве на крыльце. Баки кинул в Земо совершенно нечитаемый взгляд, полный холода, явно безмолвно напоминая о его последнем выверте, после которого погибшего Разрушителя флагов можно было хоронить разве что в закрытом гробу, и, явно не намереваясь оставаться с ним наедине, тоже вышел. Земо вздохнул. Они, конечно, не были лучшей из возможных команд. Разные в принципах, разные в представлениях о мире. Побывавшие по разные стороны баррикад. Не было ничего удивительного в неприязни к нему. В конце концов, нельзя было забыть активацию Зимнего солдата, взрыв ООН и раскол Мстителей по щелчку пальцев. Это не было тем, что можно было простить. И это было в порядке вещей. Всё же Гельмут понимал. Он тоже не простил — ни себя, ни Мстителей, ни Старка, ни Стива Роджерса. И нельзя было ожидать, что факт того, что Баки вытащил его из тюрьмы, изменит всё. Это было нормально, так или иначе. Не стоило раздумий. Не было причин ожидать чего-то другого. Ему даже не было смысла вспоминать. Оставшись в одиночестве в крошечной и пустой комнате снятой на сутки квартиры — преследование Уничтожителей флагов требовало своевременной мобильности — он набрал в сиротливо стоящий на отдалении стакан воды и медленными глотками, намеренно делая чёткие паузы между ними, выпил. Нервозность медленно отступала на второй план, и он заставил себя успокоиться. Передохнуть хотя бы немного перед финальной битвой было отличной идеей. Ему нужно прикорнуть хотя бы ненадолго, чтобы быть уверенным, что возьмёт в руки пистолет и пальцы не будут дрожать. (Он лгал себе. Они никогда не дрожали. Он мог провести неделю, выживая на одной воде, не проспав ни единого часа, и они не задрожали бы. В конце концов, он провёл десять лет, убивая людей. Он стал полковником, возвысившись над некоторыми другими убийцами людей. Несравнимо с опытом Джеймса, разумеется, но также весомо.) Кровати здесь напоминали помесь клоповника и сборника макулатуры, поэтому он пододвинул стул и уселся за стол, укладывая голову на него. Его учили спать в любых ситуациях, поэтому откровенно неудобная поза не мешала ощутить ускользающее ощущение дрёмы. Мерно дыша, он сосредоточился на том, чтобы уснуть. Хотя бы немного. Даже меньше стандартного цикла. Всё ещё лучше, чем ничего. Это не было мягким одеялом, как когда засыпаешь в нормальной ситуации — скорее, в какой-то момент его просто отрезало, позволив кануть куда-то глубоко вниз. Там было пусто, тихо и тепло. Маленький темный уголок, огороженный ото всех. Не сон, бывший рулеткой из неприятных и приятных, но горьких воспоминаний. Лишь вязкое пространство без края и дна, где нет ничего, что может тревожить. Этого достаточно. Возможно, ему бы даже хотелось остаться здесь, а не возвращаться в мир, где больше нельзя одновременно любить и быть любимым. Возможно, пустота была лучшей альтернативой слишком многих вещей. Итак, они приходят. Как военный, он просыпается в мгновение, как только кто-то ступает в комнату. Это естественно, так же, как и дышать. Мгновение — и он вновь в сознании. И почти — почти — бесшумные незнакомые шаги за его спиной. Гельмут молниеносным движением перекатывается в бой, выбросив кулак в нужном направлении и явно попав. Проблема вторая в том, что их больше, и они, услышав глухой стук тела, уже не скрываются. Гельмут меланхолично жалеет из-за того, что на кухонном окне стоит старомодная решётка. Может, для Джеймса она и не стала бы проблемой, но он с тем же успехом мог и стену пробить. Но не стал бы, скорее всего. Он парень вежливый. Ему навязывают затяжную стычку в сжатом пространстве, выступая против очевидно изнемождённого противника. Это не суперсолдаты, лишь просто люди с боевой выучкой, но чёрные маски на их лицах тоже несут красный отпечаток ладони. Он успевает треснуть одного об дверцу холодильника, отбить яйца другому и прострелить головы ещё двум, когда его всё же достают, и перед глазами мутнеет. Один из парней определённо лишается глаза, потому что Гельмут вонзает ему сквозь маску припасённую вилку, но этого промедления хватает, чтобы закрыть на его руке наручник. К сожалению, это конец. К счастью, Гельмут не сожалеет. Он сплёвывает одному из них на лицо перед тем, как ему, ругаясь, не забыв врезать по ребрам за наглость, на голову натягивают мешок, полностью ограничивая видимость, а потом куда-то тащат и запихивают в багажник. Говоря действительно честно, он надеется, что они собираются похоронить его сегодня же.

***

Его привязали к стулу, так и не сняв наручники, стараясь достаточно сильно, чтобы голени и предплечья впивались в дерево. Лишь после этого мешок стянули, возвращая обзор. Гельмут по-собачьи тряхнул головой и спокойно взглянул на стоящего перед ним человека. Страха не было — тот атрофировался после десятка лет постоянных операций. Было шумное умиротворение от осознания, что сейчас он ничего не сможет сделать. Это помогало, ведь значило, что он может перестать пытаться. Это было хорошо. Ведь он, по правде говоря, вовсе не хотел этого делать. Карли усмехалась ему так, словно выиграла в лотерею. Быть может, она в самом деле так думала. Девочка, решившая поиграть в освободителя, не имеющая ни малейшего представления о реальном положении дел. — Земо, — она поприветствовала его, пока он отмечал землистость лица — рана явно затягивалась на ней прямо сейчас, и требовало большой стойкости сохранять лицо. Это, должно быть, больно, — как чудесно, что ты решил удостоить нас своим присутствием. Она, конечно, продолжала радикализироваться. Но Гельмут был удивлён тому, что дело дошло до похищения. Это был почти новый уровень, что, разумеется, заслуживало аплодисментов. И дырки в голове. — Не то чтобы у меня был какой-то особый выбор, — заметил он, безразлично пожав плечами, и улыбнулся. Ему нравилась инвариантность. Он слишком устал, чтобы продолжать принимать решения. Всё было к лучшему. Баки справится и сам. Может, ему даже хватит уверенности в правом деле для того, чтобы сломать Карли шею и предотвратить настоящую катастрофу. — Не волнуйся, — заметила она, — скоро всё закончится. Нам лишь надо немного подождать, пока твои друзья не прибегут к тебе на выручку. Здесь мы их и накроем, — И улыбнулась так, словно обсуждала список покупок на завтра. — Положить в могилу всех вас — хорошее завершение для тяжёлого дня. Гельмут улыбнулся ей в ответ. Это было так нелепо, что даже забавно. — Ты промахнулась, — ответил он, привычно наклонив голову в невысказанной угрозе, — тебе стоило забрать Сэма вместо меня. Так печально ошибиться в последний момент, не так ли? — И почему же? — поинтересовалась она с лёгкой долей удивления пополам с пренебрежением. — Они ненавидят меня, — беззаботно ответил Гельмут, — и я бесполезен для них теперь, когда ты больше не можешь бежать. Нет никакой разницы, выживу я или нет. Для меня в том числе. — О, ты преувеличиваешь, — поскучнев, заметила Карли, — у вас, несомненно, были неурядицы в отношениях, но они оба — герои. Такие идиоты считают, что каждый достоин спасения. Не пытайся запудрить мне мозги — я знаю, ты умеешь. Разочаровывать её было так чертовски приятно. — Ты забываешь, кто я, — тонкая улыбка Гельмута стала шире, — я не в тюрьме лишь из-за того, что у них не осталось вариантов. И вернулся бы в неё обратно сразу после уничтожения твоей небольшой команды, — он констатировал факт, не ощущая в себе никаких проблем с этим. В конце концов, он всё прекрасно знал. Всё-таки даже столь незавидная участь стоила того, ведь он мог увидеть Джеймса вновь. Карли нахмурилась. Она казалась раздражённой. — Я расколол Мстителей, — напомнил он почти насмешливо. — Убил короля Ваканды. Пытал людей. Активировал Зимнего солдата. Натравил Старка на Роджерса. Такое не прощают, Моргентау, — и покачал головой, — вне зависимости от того, сколько времени прошло. — И ты хочешь заявить, что они не станут тебя спасать? — явно не слишком убеждённо протянула Карли. Гельмут, впрочем, не удивился. В правду поверить всегда сложнее всего. Он посмотрел на неё с тем безграничным умиротворением, что было присуще смертникам. И повторил: — Они ненавидят меня, — безмятежно, констатируя, а не заявляя. — Расклад, где я погибну вместо того, чтобы оказаться в тюрьме вновь, даже предпочтительнее. Он будет значить, что им больше никогда не придётся решать вызванные мною проблемы. Нельзя нравиться всем, так или иначе. Даже если очень хочется — есть вещи, которые всегда будут стоять стеной перед сближением. Пусть даже у него никогда не было цели навредить Баки, лишь воплотить месть единственным возможным способом, он знал, что это его не извиняло. Не то чтобы он нуждался в извинениях. Не то чтобы он считал, что поступил неверно. Но Джеймс был… потрясающим. И всё же Гельмут немного жалел, что никогда не сможет стать ему хотя бы другом. Такова была цена за месть — деструктивная и бессмысленная. Это можно было понять. — Как интересно, — замечает Карли с иронией, — ты так хорошо симулируешь, или в тебе спустя столько лет проснулось самоуничижение, Земо? Для неё это всё было игрой. Способом быть хорошей в глазах своих. Борцом за справедливость, как если бы она действительно могла что-то изменить. Но она заигралась. И, право, Гельмут надеялся, что она умрёт раньше, чем ей взбредёт в голову расстрелять совет безопасности. — Ты настолько наивна, что выдаёшь желаемое за действительное? — поинтересовался он в ответ, выглядя лишь немного любопытствующим. — Хотя, несомненно, нет ничего удивительного в том, что ребёнок инфантилен. Она усмехнулась — немного понимающе, немного насмешливо. — Не волнуйся, Земо, — заявила она, — ты всё равно умрёшь сегодня. Не торопи процесс. Нам ещё надо дождаться твоих друзей. Будет лучше, если они потеряют время на освобождение тебя, а не на лицезрение твоего же трупа. Гельмут едва сдержался от того, чтобы закатить глаза. Это было достаточно утомительно, чтобы не желать продолжения. А упрямость собеседницы лучше не делала. — Кажется, ты меня не поняла, — он пренебрежительно гмыкнул, — они не придут, Моргентау. Ты провалилась в планировании. Просто признай это. У тебя же и опыта почти нет, так возрадуйся, что до этого момента твои ошибки были не столь значительными. Они нагрянут к тебе позже, чтобы ударить в слепое место и лишить любой надежды. И правильно всё сделают. Карли нахмурилась. А потом улыбнулась — но как-то неправильно, не зловеще, но отчего-то странно. — Что же, думаешь, твоим парням нет проблем с тем, что здесь произойдёт? — поинтересовалась она, смягчив голос. Теперь она звучала почти невинно, что никак не сочеталось с откровенно грозным видом. Гельмут безразлично пожал плечами, а потом кивнул. — Внутренние разборки, — пояснил он, — один злодей убивает другого. Зато им работы меньше. Что ни вершится, всё к лучшему. Возможно, ему бы и хотелось исправиться. Возможно, он и пытался это сделать, делая всё в почти слепом стремлении. Но какие-то ярлыки приставали навечно, не давая сказать «нет». В конце концов, он стал злодеем уже тогда, когда окунал руки по локти в кровь невинных гражданских, а потом возвращался домой и обнимал жену и сына. Раскол Мстителей лишь открыл всем его истинную суть. Не было никаких действительно веских причин полагать, что человек, десять лет назад бывший ужасным убийцей, спустя ещё десять всё же изменится. Даже если рядом есть чертовски хороший мотиватор. — А, быть может, им просто не хватает мотивации, — спокойно заметила Карли и хлопнула в ладоши. В следующее мгновение её кулак уже летел в его скулу. Он не стал пытаться увернуться — не имеет никакого смысла на любом из уровней. Покачнулся от тяжёлого удара, оставившего кожу гореть. Констатировал, что стул всё же привинчен к полу. И подавился вдохом, вовремя успев убрать язык, чтобы не прикусить. Какое-то время Карли оценивающе смотрела на него, а потом кивнула сама себе в одобрении. — Да, подойдёт, — констатировала она, достала телефон, включила фронтальную камеру и подошла к нему, чтобы сфотографировать их вместе. На фотографии наливающийся синяк выглядел прескверно, но поставленный удар суперсолдата и не мог отдаться меньшим. — Думаю, это поспособствует их скорому появлению, — удовлетворённо заметила Карли. — А я в благодарность за то, что ты не стал мешать, даже позволю тебе выбрать с какой из рук мы начнём ломать тебе пальцы. Что думаешь, правая, левая? — Правая, — безразлично ответил Гельмут, уже зная, что она ответит. — Отлично, — Карли кивнула, обозначая, что услышала его, — значит, начнём с левой. Гельмут меланхолично задумался о том, насколько велика вероятность, что ему удастся откинуться от болевого шока. Когда первая фаланга с неприятным чавканьем хрустнула, а он сморщился, вероятность резко снизилась. Были некоторые проблемы в том, чтобы жить войной. В момент, когда ты, спустя столько лет, наконец сдаёшься, она всё никак не желает тебя забрать. Так было после Соковии. Так было в Сибири. Ему хотелось бы верить в третий счастливый шанс, но он давно ни во что не верил. Второй палец выбил из него тихое мычание.

***

— Никогда раньше никого не пытала, — сказала Карли, намеренно возвышаясь над ним, обвисшим в верёвках, — но, думаю, у меня неплохо вышло. Гельмут снизу отчего-то выглядит бесконечно устало, и, пожалуй, это не тот результат, который хочется обычно увидеть после пыток. Но, в конце концов, Земо не был обычным человеком. Пусть он и срывался на крик, в нём не было разрушенности. Возможно — потому, что прошлое успело сжечь его фундамент до основания. — Хорошо, что я связала тебя дополнительно, — отметила она. — Было бы неловко, если бы ты выскользнул из наручников из-за того, что я сломала тебе большие пальцы в основании. Не то чтобы это дало тебе большое преимущество, конечно. Но могло бы стать… затруднительным. Не люблю, когда ситуация не под моим контролем. Теперь Гельмут не говорил — он вдыхал горячий воздух, силясь выровнять сбитое дыхание в перерыв, не зная, как долго тот продлится. Казалось, что он вдыхает в и без того поджаренное тело сухой летний воздух, отчего каждый вздох отдавался в теле чем-то на грани боли. — Хм, — Карли взглянула на него почти оценивающе, — прошло уже прилично времени. Кажется, им на самом деле на тебя плевать, да? — она тонко усмехнулась в непонятном чувстве превосходства, с жадностью вглядываясь во все признаки его измученности. — Как я и сказал, — тихо сказал Гельмут, отчего-то больше не улыбаясь, — ты наивна. Они не спасут меня. Они меня ненавидят. — Ты действительно жалок, да? — она фыркнула, подняв его голову за волосы, чтобы придирчиво осмотреть лицо. — Твердишь это, делая вид, что тебе плевать. Но тебе ведь вовсе не плевать, да, Земо? Её усмешка переросла в ухмылку — кажется, разминка разогрела её, снося ещё пару внутренних барьеров. — И кто же из них, — промурлыкала она, — кто? Сокол? Столетний Барнс? Они оба? Это почти тупо — разрушить Мстителей, чтобы потом влюбиться в одного из них. Гельмут подавил идущий из груди всхлип. Карли склонилась, явно пытаясь увидеть что-то в его взгляде. — Барнс, — констатировала она насмешливо. — Сначала подчинить, а потом влюбиться, ты серьёзно? Я никогда раньше не встречала ничего одновременно настолько нелепого и смешного. Боже, ты такой мерзкий. И отпустила его волосы, позволив Гельмуту безжизненно уткнуться подбородком в грудь, словно бы в нём больше не было сил для того, чтобы продолжать держать голову. — Ты так отвратителен, что мне противно тебя трогать, — константировала она, отряхивая руки. — В любом случае, я потратила на тебя слишком много времени. Пора закругляться с этим балаганом. Она скользящим движением коснулась кобуры под одеждой, выуживая пушку, и теперь на Гельмута смотрело дуло заряженного пистолета. И он, осознав это, ощутил облегчение. И улыбнулся. — Давай, — пробормотал он негромко, словно бы всё это время ждал, когда всё наконец закончится. — Ты так жаден до смерти, — Карли хмыкнула. — Тебе есть, кого встретить на той стороне, да? Улыбка Гельмута стала шире. — По соковийским верованиям убийцам нет места в раю, — промурлыкал он, — они обречены вечность бродить по бездне. Стреляй, Моргентау. Карли, лишь усмехнувшись ему в ответ, сняла пистолет с предохранителя. — Ты успел меня позабавить, — заметила она, — но на этом всё. И Гельмут, молча кивнув, прикрыл глаза в безмолвном ожидании. Наконец все- Дверь снесло сокрушительным взрывом, в лицо дохнуло обжигающим паром, в глазах помутнело, а в ушах стоял оглушающий звон. Карли, стоявшую предельно близко к ней, отбросило — она тоже явно была контужена, пусть сыворотка и давала ей силы встать. Встать, чтобы быть сокрушённой молниеносным ударом бионической рукой. Что?.. Гельмут, дезориентированный и оглушённый, поднял взгляд, чтобы увидеть раскуроченный металл там, где раньше была дверь. Сэм скручивал Карли, заковывая её в утяжелённые магнитные наручники, а Баки… Баки молча смотрел ему в глаза нечитаемым взглядом. Не пытаясь с ним заговорить — преполагая временную потерю слуха? - Джеймс зашёл ему за спину, непонятно-бережно огладив большой палец, не касаясь места перелома, после чего в несколько чётких движений освободил его и от верёвок, и от наручников. И отчего-то лёгкость в его сознании сменилась тяжестью. Он больше не контролировал ситуацию. Он понятия не имел, что происходит. Ничто из этого не было блефом - и теперь он терялся. То, что Джеймс взял его на руки, дабы вынести с уничтожённой в хлам базы Разрушителей флагов, было удивительным. Это не было небрежностью, как если бы он нёс мешок с картошкой — нет, Баки держал его, как невесту, и осторожно огибал углы, дабы ничем не треснуть. А оказавшись на уже тёмной улице, склонился над ним, чтобы запечатлеть осторожный поцелуй на влажной от пота и жара щеке. Но отчего-то первой эмоцией была не радость, не облегчение, не надежда. Отчего-то первой эмоцией была горечь.