Малыш из Бруклина

Двери небольшого итальянского ресторана закрываются, оповещая об уходе одного человека, задев противно звенящую связку музыки ветра. На улице приятно тепло, безветренно. Темные кудрявые и немного отросшие волосы, собранные в короткий хвостик, не распускаются. Чонгук идет в противоположную сторону от своего дома, натягивает на ослепленные солнцем глаза с оранжевыми стеклами очки авиаторы, поправив соскочившую с плеча яркую красную сумочку на длинном ремешке. Сегодня выходной день, людей на улицах чуть больше обычного, но этот район слишком тих, чтобы машины застревали в длинных, никогда не существующих здесь пробках. Вдоль дорог зеленые посаженные деревья-фильтраторы с фонарными столбами и здания коричневого с серым кирпича, с изредка встречающимися развевающимися Звездно-полосатыми флагами. Яркие вывески, цепляющие взгляд, столовые, кафе, пиццерии и сувенирные лавки, а там, на горизонте, стоит поднять голову, утонченный висячий мост Верразано. Минут сорок ходьбы небыстрым шагом. Чонгук выходит из тени домов с тощими деревьями. Солнце нещадно палит и Чонгук жалеет, что не взял с собой панаму. Хотя бы очки не забыл. Светлая лысая набережная с пустыми лавочками. За огненным железным парапетом мелко бушующая гладь воды, рассекающие ее катера и водные мотоциклы. Чонгук идет быстрее, к раскидистым ветвям плотных стволов и долгожданной под их тенью лавочке. Валится на нее, откинув назад голову, очки на затылок, из-под приоткрытых век видно достающий до зеленого берега Статен-Айленда центральный пролет моста. Немного отдыха. Шум машин за спиной, гуляющие с колясками молодые парочки, гонящие на велосипедах и самокатах неугомонные дети. Прекрасные, милые дети, познающие в своей энергичной манере мир. Двадцатилетний Чонгук, смотря на их радостные лица, чувствует себя дедом. Учеба и работа выжимают из него все соки, едва ли не вгоняют в апатию. Но стоит достать из красной сумки «вырви глаз» небольшую тетрадь, новую дорогущую ручку, как Чонгук понимает всю свою значимость в этом мире. Значимость для него.

Тоскую. Смотрю в бескрайний небосвод и тихо я шепчу «люблю».

Чонгук любит сочинять незамысловатые рифмы. По началу ничем не связанные. Самостоятельные. В конечном итоге образующие часть Чонгука. Его состояние души. Последние два года он только так все выражает.

Не кричу. Уж мир не должен быть осведомлен, как сильно я тебя хочу.

Пышные, похожие на сладкую вату облака, отражаются на реке Гудзон. Громкие железные птицы, оставляющие за собой белые, растворяющиеся дорожки. Чонгук постукивает зубами по кончику ручки. Одергивает себя. Дурная привычка, когда ничего не лезет в голову. Пишет, зачеркивает. Повтор. Пока не выйдет что-то более менее хорошее.

Свидетель мой — воды ковер, прозрачный, тихий гастролер, Течет, как фоторепортер. (Звучит смешно, но он, как я.) Хранит в себе он звезд поток и кров лесов, и нас с тобой. С карты памяти ничего не стер. (И точно — я.)

Внезапный порыв прохладного ветра от реки. За это Чонгук и обожает набережные. Подставляет лицо под щекочущие невидимые руки природы. Мило морщит крупный нос. Губы быстро сохнут и он мажет их малиновой гигиенической помадой. Любимой. Листы толстой наполовину исписанной тетрадки с шелестом переворачиваются. Чонгук, предварительно заложив нужное место ручкой, продолжает.

Разгульным воем ветра я себя от внешнего мира отгорожу. (Он мне поможет.) Потому что разлуки с тобой терпеть я больше не могу. (Понимает, какое чувство меня гложет.)

Он не видел его лично уже восемь месяцев. Восемь самых долгих и мучительных месяца. Не обнимал, не касался обнаженных участков кожи, не заплетал косички на вечно лохматых волосах и не оставлял малиновые следы на полных губах и мощной шее.

Он путешественник, как ты и как бесшумный ход воды. Где ты? Доносит ли до тебя он слова мои? И слышишь ли ты мои душевные мольбы?

В поток застопорившихся мыслей врывается пиликанье входящего сообщения. Чонгук достает телефон из кармана джинсового комбинезона. Закатывает глаза, смахнув прочитанное сообщение. Легок на помине со своим стандартным набором: «Мой малыш из Бруклина скучает?» Не терпила сразу же перезванивает. Чонгук даже не успевает убрать обратно телефон. Берет трубку. Молчит. — Не изменяешь своим традициям, Чон Чонгук. Не надоело? — играючи басят на другом конце провода. — Хорошо подумай, — серьезно отвечает Чонгук, вертит в пальцах красиво переливающуюся на солнце ручку. — Чонгук-а, ты опять из-за вопроса обижаешься? — отчетливо улавливаются надоедливые смешинки в голосе. Невыносим. Этот несерьезный, вечно хохочущий мужчина невыносим. Как спокойный по своему нраву Чонгук с ним вообще сошелся? — Конечно, я скучаю, придурок! — взрывается возмущением Чонгук и тут же, будто очнувшись, виновато поглядывает на проходящих мимо людей и тихо извиняется. А Тэхен на той стороне в открытую смеется мягким тембром. Чонгук обиженно дует губы, просунув через резинку на голове ручку, задев очки. — Глупыш, — отсмеявшись, любовно говорит Тэхен. Сиди бы он сейчас тут, то обязательно бы щелкнул Чонгука по носу и потрепал бы по голове. — Я тоже. Безумно и сильно скучаю, — Чонгук краснеет от томного тона, прозвучавшего в этих словах. Тэхен держит паузу, словно задумался о чем-то, а потом, мило ойкнув, продолжает. — Будешь ждать меня в парке «Бруклинский мост»? Краткосрочная обида на Тэхена мигом испаряется. Глаза в надежде расширяются. Чонгук приподнимается с лавочки, вертит головой из стороны в сторону. Ищет. Очки с характерным стуком приземляются на землю. — Во сколько? — шепотом. Как какую-то страшную тайну. Только их. — В восемь. На нашем месте. — Я буду, — по любому. Без вариантов. Тэхен приехал. Чонгука трясет, как в какой-то лихорадке. Язык заплетается. — Тогда до вечера, мой любимый малыш из Бруклина, — слышится звонкий прощальный чмок и звонок завершается. Чонгук еще около минуты сидит, улыбается дураком, прикрывает ладонью обнажившиеся очаровательные зубки. Чутка успокоившись, поднимает очки, кладет рядом, выдергивает ручку из волос. Выводит тонким стержнем ровные буквы.

Конечно, слышишь. Со мной одним воздухом дышишь. Со мной одно небо над головой видишь. И мысли мои за мили расслышишь.

***

Чон Чонгук всю свою жизнь живет в Бруклине и дальше него никуда не выбирался. Да и не горит желанием. Он — человек-стабильность и перемены в жизни переносит непросто. Несмотря на превосходный дар быстро находить общий язык с другими людьми, ему очень трудно привыкнуть к нахождению рядом этих самых людей. Детский сад, несколько школ, теперь политехнический институт. В школе у него не было друзей и если сначала, во времена первого-второго класса, он пытался их найти, то после того, как стал старше и сменил три школы, бросил эту затею. Не было смысла к кому-то притираться — все равно общение потом оборвется. Его родители, сколько Чонгук себя помнит, никогда не сидели на месте. Часто переезжали в другие районы Бруклина, следовательно, искали другие работы, в поисках идеального места. Им оказался Бэй-Ридж. Конечная остановка Чонгука и пункт ожидания для неугомонных родителей. Отец Чонгука тренер по большому теннису, два года назад в Квинс ему предложили работу и он просто не мог отказаться от соблазнительного предложения, а ревнивая американка мать не могла отправить мужа одного. Чонгук сразу сказал, что в этот раз никуда не поедет, родители напирать не стали, оставили Чонгука за главного. Два года он хозяйничает в небольшом двухэтажном доме и столько же дружит с одногруппником — Пак Чимином. Надоедливый парень с первого учебного дня докучал одиночке Чонгуку и легче было принять его предложение общаться. — Ты достал, выключи уже это старье, — бухтит подвыпивший Чимин, кидая в поющего Чонгука подушку. Промахивается. Чонгук, дописав стихотворение на набережной, мигом сорвался к Чимину делиться потрясающими новостями. Он бы быстрее добрался, если бы сел на автобус, но Чонгук находился в таком перевозбужденном состоянии, что он просто не хотел тратить время, прохлаждаясь на автобусной остановке. Заказали пиццу, Чимин достал спрятанный хороший мамин коньяк и они перебрались в захламленную комнату Пака: мято заправленная постель, гора тухлых носков под кроватью, некоторые потеряли свою пару; куча не постиранных вещей, сложенных одна на другой на спинке стула и заваленный тетрадками с учебниками стол со вскрытой пачкой крабовых чипсов. Чонгук при виде нее поморщился, заткнул нос, взял двумя пальчиками глянцевую упаковку и вынес на кухню, попросив Чимина при нем эту мерзость даже не доставать. — Кто бы говорил, любитель пиццы с ананасами, — фыркнул Чимин, протягивая Чонгуку его коробку с пиццей. Сейчас же Чимин сидит на мягком ковре, положив голову на кровать, лениво пережевывая свою пеперони, запивая третьей рюмкой коньяка, пока Чонгук разбирается на его столе, не обращая на внешние раздражители никакого внимания, целиком и полностью подпевая песне Лу Рида «Perfect Day». Поднимает приземлившуюся рядом подушку, закидывает обратно на кровать Чимина, голося припев: — Oh, it's such a perfect day, I'm glad I spent it with you! Чимин пораженно стонет, завалившись полностью на ковер, прикрыв уши сальными руками. — Чонгук, я больше не могу слушать эту нудотень десятый раз подряд! Включи хотя бы «Careless Whisper», — просит, стараясь перекричать колонки, к которым подключен телефон Чонгука. Чонгук отрывается от своего увлекательного занятия, обращая на Чимина оскорбленный взгляд. — Дурак? — хмельным голосом выдает. В нем же ведь тоже три рюмки дорогого коньяка. Пошатывается, поворачиваясь всем корпусом к другу, забавно подбоченившись. — Под «Careless Whisper» мы с Тэхеном будем танцевать у меня дома! — уверенно говорит, подняв вверх указательный палец. Чимин корчит брезгливое лицо, имитируя рвотные позывы. — Заткнись, ряди всего святого, я не желаю слушать ваши гейские подробности, — машет рукой Чимин, соскребая себя с пола. Чонгук победно ухмыляется. Чимин не гомофоб, с Тэхеном нормально общается и Чонгука за его выбор не осуждает. Просто ему не приятно, когда его посвящают в подробности того, к чему он не имеет никакого отношения, а Чонгук больше не знает способов заткнуть нескончаемое нытье Чимина. Когда вся пицца съедена, бутылка алкоголя опустела наполовину и весь беспорядок убран волшебными руками Чонгука, они перебираются в дом Чонгука, находящийся буквально напротив. Чимин часто любит куковать у Чонгука, оставаться с ночевками, притаскивать свою одежду, бо́льшая часть которой так с концами и осталась у друга. У Чонгука в доме каждая вещь на своем месте. Ничего лишнего. Все ровно, тютелька в тютельку. Его комната — олицетворение его самого. В углу небольшой стеллаж из темного дуба. Верхние три полки забиты в один плотный ряд классической литературой из одного издания и разношерстными детективами; две предпоследние пестрят корешками раритетного винила с яркими обложками, а самую нижнюю полку занимает еще бабушкин проигрыватель грампластинок. Все блестит, ни пылинки. Вдоль стены напольная вешалка с одеждой пастельных тонов; бережно хранимое папино пианино с приставленными к нему маминой гитарой и укулеле. Напротив окна с полупрозрачными бежевыми шторами темный стол под цвет стеллажа. Лучи летнего солнца падают на сложенные в ровную стопочку красиво оформленных конспектов. Серебряный ноутбук без единых наклеек и рядом стоящая прозрачная кружка с недопитым трюфельным чаем. Небольшая кровать, застеленная одеялом кофейного цвета и раскиданные подушки оттенком темнее с торчащими перьями. Чонгук часто находит их у себя в волосах, когда спешно собирается в институт, а закатывающий глаза на учебе Чимин достает остатки. Долго выбирают одежду из стеклянного шкафа-купе, отражающего стеллаж и напольную вешалку. Чимин, не церемонясь, выбрасывает свои шмотки на пол в большую кучу, в то время как Чонгук аккуратно складывает их на кровати, сравнивает между собой, выбирает, что лучше. Перед Тэхеном хочется быть красивым. Они познакомились жарким июльским вечером. В Бруклинском мостовом парке, где проходил фестиваль хип-хопа. Чонгук не поклонник такого музыкального жанра, зато Чимин — еще какой и просто вынудил «бесцельно прожигающего время» Чонгука пойти с ним. Больше часа Чонгук слушал местных исполнителей, звон гитар, бас барабанов, гул синтезаторов, про себя молясь, чтобы Чимин поскорее увел его отсюда. Сам бы он никогда не попросил. Не хотел обижать единственного друга, который явно желал разделить радостные минуты своей жизни именно с Чонгуком. Наверное, своим задумчивым видом, молчаливым, чужеродным объектом среди кричащей публики, он и привлек внимание Тэхена. Этот самовлюбленный, чересчур уверенный в себе парень с гитарой, растрепанными каштановыми волосами, торчащими во все стороны из красной с белыми узорами банданы, загорелой кожей, густыми бровями и яркими родинками на кончике носа и нижней пухлой губе. Красивый черт, отрицать было глупо, но Чонгук не собирался так просто ему сдаваться, как и Тэхен не собирался так просто отступать. Он ему и песни под окном брынчал собственного сочинения, рискуя когда-нибудь получить по лбу от метающего в него гневные молнии Чимина; и пиццу с ананасами под дверью оставлял, а потом начал покупать дорогой винил. Тут Чонгук уже не выдержал. Конечная. Они даже друзьями не были и ему пришлось объяснять несносному парню, почему так делать нельзя, на что Тэхен ему невозмутимо ответил: «А я и не хочу быть твоим другом, Чон Чонгук. Я встречаться с тобой хочу. Обнимать тебя, целовать тебя, и заботиться о тебе». Стоит умолчать о том, как Чонгук зарделся и пытался заткнуть чуть ли не орущего столь откровенные слова на весь их тихий район Тэхена, а Чимин, вышедший в магазин, пулей вернулся обратно домой, не желая быть свидетелем гейских разборок. Потихоньку начало что-то складываться. Отношения. Первые отношения Чонгука. Чимин первое время ругался на него, потому что «тебе не нужны отношения, где партнер бо́льшую часть времени будет в разъездах.» Потом, конечно же, смирился. Махнул рукой, буркнув неразборчивое «делай, что хочешь.» Тэхен предлагал и до сих пор, каждый раз, когда их группа собирается колесить по штатам со своими песнями, предлагает Чонгуку поехать с ним. Каждый раз Чонгук отказывается. Ста-биль-ность. И как бы сильно он не любил Тэхена, себя и свой комфорт — еще больше. Да и как он может бросить учебу? Чимин переживал. Удивлялся спокойствию Чонгука, когда Тэхен сообщал о новом туре. — Не боишься отпускать одного? А если изменять начнет? — спросил Чимин у, как ни в чем не бывало, заваривавшего чай Чонгука. Чонгук улыбнулся, вспомнив свою мать, отрицательно покачал головой. — Я ему верю, Чимин, а он верит мне. — Ну, — задумался Чимин, перебирая конфеты в вазочке, в поисках любимой. — А вдруг? — Значит, не мой человек, — как пить дать сказал, пожав плечами. Тэхен звонит каждую свободную минуту. Во время завтрака, обеда, перед выходом на сцену, уставший после концерта, перед сном. Никогда не позволял Чонгуку в чем-то сомневаться. И всегда сюрпризом привозит редкие джазовые пластинки, ведь он наизусть выучили всю коллекцию Чонгука.

***

Вечереет. Небо окрашивается темно-синим. Интернет бы более точно выдал «ультрамариновым». Сквозь стеклянные жилые высотки на другом берегу пробиваются лучи закатного солнца. Звезд, пойманных светилами живого города, не видно. Подсвеченный Бруклинский мост выглядит зловеще, поражая своими масштабами. Величественностью. На его фоне большой экран, прокручивающий серию фильмов. Счастливые люди компаниями снуют по всему парку, заходят на мягкий газон, расстилают одеяла, ставят стулья, устраиваются поудобнее семьями, наблюдая за героями киноленты. Чонгук распрощался с Чимином на входе в парк, пожелав найти хорошую подружку на вечер, за что получил неодобрительный цокот. Точно, Чимин же не любитель связей на несколько часов. Чонгук сидит в позе лотоса на оранжевом полотенце под кроной густого зеленого дерева. Белые конверсы аккуратно стоят рядом. Широкие бежевые шорты не стесняют движения, как и нежно-розовая футболка размахайка. Волосы собраны в привычный короткий хвостик, губы блестят малиновым блеском. Чонгук их скоро сожрет от нетерпения. Предвкушения. Сердце волнительно бьется, Чонгук то и дело бьет себя по груди, пытаясь успокоиться. Концентрируется на заканчивающемся фильме. Плохо получается. Восемь месяцев. Это почти год. Как он может просто сидеть на месте, когда Тэхен придет с минуты на минуту? Живой, а не картинка из телефона. Глаза Чонгука на лоб лезут. Перед лицом появляется пластинка Телониуса Монка «Live in rotterdam», которую Чонгук так долго искал. Вскакивает с места, врезаясь затылком в чужой подбородок. Слышит забавные чертыхания, шипения и, бережно взяв пластинку, отложив в сторону, извиняющееся обнимает. — Ты приехал, — радостно выдыхает Чонгук, потираясь носом о смуглую шею. Сильные руки на талии, поцелуй в мочку уха, пускающий по телу Чонгука мурашки. Тэхен заглядывает Чонгуку в глаза, вопросительно приподняв бровь. — Как я мог не приехать, если меня здесь ждешь ты? — говорит оскорбленным тоном, пальцы на талии сжимает сильнее. Чонгук радостно морщит нос, боднув Тэхена в лоб и садится обратно на полотенце, потянув Тэхена за собой. Тэхен вытягивает свои длинные ноги, облаченные во рваные на коленках джинсы. Чонгук сразу же устраивается между, облокотившись на сильную грудь. Тэхен горбится, наклоняет шею, положив голову на плечо Чонгука. Вдыхает запах трав туалетной воды, трется бритой скулой о мягкую кожу Чонгука. Обнимает за живот, прижимая плотнее и чувствует долгожданный покой. Чонгук снимает бандану с Тэхена, лохматит его испорченные от неудачной покраски волосы. — Приедем домой — зацелую тебя всего, — серьезно говорит Тэхен. Чонгук изумленно выпучивает глаза, встречаясь с уставшими Тэхена. — Чтобы вытравить дурные мысли из твоей прекрасной головы, и чтобы утолить мой голод, — поясняет Тэхен. Именно в таком порядке. Он в Чонгука с первого взгляда и до глубины души. Безвылазно. В эти прелестные кудряшки, оленьи глаза, милые губы и нежные руки, творящие чудеса. И он очень сильно расстраивается, когда, вернувшись из долгих поездок, видит нездоровое счастье в глазах любимого человека. Не такое, когда встретился с тем, кого мечтал увидеть, — когда встретился с тем, кто мог не приехать. Чонгук — простой человек. Со своими привычками и страхами, каким бы не казался равнодушным на первый взгляд. Со своей ста-биль-ность-ю. Открытыми чувствами к Тэхену, который то есть в его жизни, то долгое время нет. И Чонгука без него не хило так ломает. Наркоманом. Чонгук верит Тэхену, правда, верит. Иначе бы постоянно докучал, заваливал ненужными вопросами. Тэхен сам все рассказывает. Детально, в красках. Будто знает все переживания Чонгука. Видит насквозь. И Чонгук ему за это благодарен. Тэхен же стал частью его стабильности. Он и есть стабильность Чонгука, позволяющая держаться на ногах. Тэхен ради него готов другой заработок найти. Он уже думал об этом. Потому что видеть облегченно выдыхающего Чонгука — больно. Представлять, что Чонгук, засыпая холодными ночами без него, допускает мысли, что Тэхен спит с кем-то — еще больнее. Откровенные слова Тэхена интимным шепотом вгоняют Чонгука в краску. Он отворачивается к экрану, складывая и обратно расправляя в руках бандану Тэхена. Включают другой фильм и Чонгук расслабляется в надежных руках дорогого сердцу человека. Хорошо это или плохо, что Тэхен его читает, как открытую книгу — не важно. Важно то, что Тэхен в жизни Чонгука стабилен и всегда возвращается. Остальное — пустяки.

***

Шторы задвинуты, комната погружена в полумрак. Молочное свечение бледной луны пробивается сквозь почти прозрачную ткань, оседая квадратом на пушистом ковре. Два сплетенных тела беззвучно падают на мягкую кровать, предварительно закрыв все двери и окна. Тэхен целует Чонгука мягко. Посасывает долго нижнюю губу, верхнюю, сминая узловатыми пальцами осиную талию. Чонгук держится за его соломенные волосы. Сжимает то крепко, то не очень. Спускается к шее, слегка царапая короткими ухоженными ногтями. Грудью прислоняется к нависшей сверху груди Тэхена. Нетерпеливо трется. Тэхен приструняюще рычит, Чонгук замирает испуганным оленем. Распахивает веки. Тэхен смотрит в ответ. Взглядом, переполненным нежностью и любовью. Заботой. Отрывается от сочных покрасневших губ. Довольным котом слизывает остатки малинового бальзама. Водит носом по носу Чонгука, довольно урча и ведет им щекочущей дорожкой к шее. Широким мазком шершавого языка облизывает. Чонгук испускает томный вздох, вцепившись мертвой хваткой в сильные плечи. Запрокидывает голову для лучшего доступа. Вверяет всего себя. Тэхен играется языком с мочкой его уха. Покусывает, смачивает своей слюной, наслаждаясь тихими стенаниями Чонгука. Робкими. Чистыми и невинными. Пробирается ловкими руками под футболку Чонгука. Помогает снять, следом сдергивая душный элемент гардероба и с себя. Оба остаются в штанах. Тэхен прощупывает загрубевшими подушечками пальцев каждый выпирающий позвонок стройного тела, параллельно ведя мокрую дорожку к ключицам, груди, останавливаясь на сосках. Попеременно ласкает темные ореолы, наворачивает круги вокруг чувствительных горошин, слегка прикусывает, бросая на Чонгука взгляды из-под челки. У Чонгука веки блаженно прикрыты, ногти больше не царапают, бархатные ладони извиняющееся гладят теперь обнаженные плечи. Тэхен лижет, всасывает, целует. Не оставляет засосов. Не клеймит. Не порочит багровыми пятнами чистое тело. Губами возвращается обратно к лицу. Мажет по лбу, бровям, векам, носу, щекам, надолго задерживаясь на припухлых губах. Дорожкой поцелуев идет по шее, следует пройденному маршруту, особое внимание уделяет впалому животу, который Чонгук мгновенно втягивает, стоит воздуху коснуться влажной кожи. Бежевые шорты с бельем отправляются вслед за футболками. Аналогично происходит с оставшейся одеждой Тэхена. Тэхен подгибает гладкие ноги Чонгука, целует мясистые бедра, острые коленные чашечки. Боже, как он скучал по этим молочным ногам, как мечтал их расцеловать и закинуть себе на плечи, чувствовать под пальцами их упругость. Думал, с ума сойдет. Как на такой большой срок мог оставить Чонгука одного? Как он вообще восемь месяцев продержался без Чонгука? Его живого голоса, всегда с любовью смотрящих глаз, отзывчивого и жадного до ласк тела? Тэхен пообещал, что расцелует его всего. Он свои обещания выполняет. Зарывается лицом в пышные ягодицы, прижимается мокрыми губами к сокращающемуся сфинктеру, проталкивая внутрь кончик языка. Чонгук мнет пальцами пушистые простыни, закусив до побеления нижнюю губу. Пятками упирается в плечи Тэхена. Расслабляется. Полностью открытый перед Тэхеном. Ему не страшно, они же вместе столько всего попробовали. Тэхен же так много времени уделяет прелюдиям, только чтобы Чонгуку было комфортно. Каждый раз. Тэхен держит его ноги, почти складывает пополам мечущегося по простыням Чонгука. Смакует его, как самое вкусное лакомство на свете. Язык проталкивает глубже — Чонгука мелко подбрасывает. Рот открывает, закрывает, а пальцы находят свое место в лохматой шевелюре Тэхена. Дышит прерывисто. Тэхен с неохотой отрывается от увлекательного занятия, смотрит снизу вверх, наглаживая грубоватой кожей ладоней бедра. Опускает их, виновато говоря: — Мы смазку с презервативами забыли взять. Чонгук звонко смеется с мученического выражения лица Тэхена. Будто не этот человек несколько секунд назад смачно вылизывал его зад. — Они в ванной комнате, — задорно говорит Чонгук и тихо посмеивается, когда Тэхен, протяжно застонав, ленивой походкой выходит из комнаты. Возвращается, конечно же, быстро. Кидает на постель банку лубриканта с лентой презервативов и падает следом, впившись пиявкой в губы Чонгука. — Давай-ка в колено-локтевую, малыш, — басит Тэхен сквозь поцелуй и отлипает от Чонгука. Щедро наливает на ладони густую смазку, растирает ее, пока Чонгук удобно устраивается, подложив под голову подушку. Довольно мычит, когда чувствует на своих ягодицах широкие ладони Тэхена, медленно оглаживающие. Горячие поцелуи по всей филейной части тела, завершающиеся на покрасневшем сфинктере. Чонгук мелко вздрагивает, почувствовав в себе средний палец. Сильнее прогибается в спине. С губ слетает полустон. Тэхен плавно вводит и выводит палец, прислушивается к Чонгуку, его телу. Левой рукой расплетает его туго завязанный хвостик, лохматит лоснящиеся в природном свете волосы. Массирует уставшую кожу головы. Отвлекает. Проталкивает второй палец на пробу и сгибает их, нащупывая простату. Ресницы Чонгука трепещут, в горле застревает вскрик. Бессвязно мычит, растягивая губы в умиротворенной улыбке. Тэхен наклоняется к нему, носом вдыхает запах чонгукового шампуня, считает одними пальцами позвонки — другими мастерски массируя простату, доводя наслаждение Чонгука до высшей степени экстаза. Через несколько долгих минут сам поддается навстречу ласкам Тэхена. Приподнимается на локтях, запрокидывает голову. Обнаженный, утонченный, никогда ничего не просящий, принимающий все, что ему дают. Тэхен им восхищен. Тэхен его боготворит и готов ему весь мир в ноги положить, но Чонгуку просто достаточно, чтобы Тэхен был рядом. Касался, как касается сейчас, как только он умеет. Словно Чонгук — фарфоровая кукла. Купал в нескончаемой ласке. Любил. — Что ты хочешь, Чонгук? — заботливым шепотом в самое ухо, не прекращая махинации уже тремя свободно скользящими пальцами. Тэхен всегда спрашивает, потому что хорошо знает Чонгука. Потому что Чонгук в постели затыкает свои желания поглубже, слепым котенком следует за Тэхеном. Тэхену же надо, чтобы Чонгук не прятал ничего. Чтобы смело говорил то, что хочет. Не стесняясь. Не боясь осуждения. Тэхен же в него по уши. Слаб перед его голосом. Оленьими глазами. Чонгук сталкивается своим носом с носом Тэхена. Дышит тяжело, глаза закатывает, как четко Тэхен проходится пальцами гитариста по одной и той же точке. Наизусть выучил. — Хочу, — тихо говорит Чонгук. Глаза в глаза. Облизывает пересыхающие губы. Внутри все пружиной скручивается от предвкушения. — Хочу тебя в себе, — только между ними. Ни для кого больше. Чонгук снимает со спины замершую руку Тэхена, прикладывает к испачканному в предэякуляте низу живота горячую ладонь, дрожащим голосом завершая, — Хочу почувствовать тебя здесь. Во рту скапливается слюна, дыхание загнанное, тормоза еле держатся. Тэхен тяжело выдыхает. С пошлым хлюпом вынимает пальцы, оставив на носу Чонгука легкий поцелуй. Отрывает квадратик презерватива, раскатывает латекс по изнывающему возбуждению, поливает смазкой и плавно толкается, заполняя полностью растянутое нутро. Чонгук падает грудью на кровать с коротким стоном. Густая капля предэякулята пачкает чистые простыни. Тэхен выжидает несколько секунд, делает медленные круговые движения тазом. Чонгук обхватывает пальцами прутья спинки кровати, положив тяжелую голову на подушку. Наблюдает за размытым силуэтом луны. Тэхен крепко держит Чонгука за бедра, мерно выходит, оставив внутри крупную головку и так же входит, мягко соприкасаясь с сочными ягодицами. Перетекает большими ладонями к ним. Мнет, слегка оттягивает, гладит. Любуется открывающимся видом, слюну только успевает сглатывать. Толкается более резко — Чонгук потягивается выше к спинке кровати, секундно заскулив. Тэхен извиняющееся целует в шею, смыкает пальцы на чонгуковой талии, двигается смелее, но не резко. Придерживается ленивого темпа, как бы велико не было желание сорваться. Тэхен Чонгука любит. Это не о собственном наслаждении — общем. Это чтобы Чонгук не выл от дискомфорта — чтобы стонал от удовольствия. Чонгук плавится под Тэхеном. Его умелыми прикосновениями, возбужденным шепотом. Тэхен заполняет его идеально. Чонгук закрывает глаза. Дуреет. Чувствует каждую венку крепкого члена через тонкий латекс. Головку, бьющую по разным точкам. Чонгука распирает от забытых ощущений. Дышит загнанным зверем, изредка скуля. Тихо-тихо. Почти не слышно. Но в комнате, где кроме них двоих никого нет, Тэхен все прекрасно слышит. Вгоняет член до упора, задерживается. Разморенный Чонгук падает, заботливо придерживаемый под живот рукой Тэхена. Ложатся боком. Тэхен, не покидая горячего тела, вновь толкается, поднимая ногу Чонгука, держит на весу под коленкой, прижимает мокрую спину к своей потной груди, умостив вторую руку под пупком Чонгука. Чонгуку жарко. Кажется, он медленно сгорает. Выгибается кошкой, вплотную прижавшись к крепкому тазу. Тэхен постепенно ускоряется, вдалбливается короткими толчками с маленькой амплитудой. Хорошая кровать не скрипит, не перебивает фальцет Чонгука после каждой фрикции балдеющего от его голоса Тэхена. Скула Тэхена вплотную к щеке Чонгука. Обе руки со взбухшими от напряжения венами затекли, но Тэхен их лучше себе отрубит, чем отпустит с поджатыми пальчиками ногу Чонгука и оторвется от подтянутого живота, под кожей которого Тэхен явно чувствует головку своего члена. — Чонгук, — сбито в приоткрытые губы. — Малыш, посмотри, — и все-таки убирает испачканную в чужом предсемени ладонь, но только для того, чтобы смахнуть с глаз Чонгука мокрую челку. Чонгук открывает веки и смотрит. Расфокусированным, поплывшим взглядом блестящих глаз. Задыхается. Отчетливо видит, как низ живота мелкой волной поднимается и опускается. Накрывает его дрожащей ладонью, улыбается сумасшедшим, тянет самую красивую мелодию Тэхена. Чонгук жмурится до мушек перед глазами и, напрягшись всем телом, бурно и обильно кончает, пачкает своим семенем чистые простыни, собственную грудь с капельками пота. Тэхен и сам на грани. Опускает уставшую ногу Чонгука, выходит из гиперчувствительного тела, снимает презерватив и, пару раз пройдясь по всей длине плотно сжатым кулаком, изливается в него же, издав горловой стон. Переворачивается на спину, притягивает варенного Чонгука к себе, предварительно вытерев ладонь о безбожно испачканное одеяло. Чонгук, удобно устроив голову на сильном плече, обводит пальцем контур грудных мышц Тэхена. Ресницы, накопившие соленые капли пота, слипаются. Горло немного саднит. Тэхен забирает сальные волосы Чонгука за уши, заботливо дует холодным воздухом ему на открытый лоб. Чонгук растягивает губы в благодарной улыбке, крепко обняв Тэхена. Тишина и ни единого лишнего звука. Только гулко стучащее сердце Тэхена под ухом, когда Чонгук головой спускается с плеча. Интимно. Лично. Для Чонгука сладкой колыбельной. — Я так скучал по тебе, Тэхен, — плачется Чонгук в сонном бреду. Пальцы Тэхена, перебирающие его волосы, замирают. — Так скучал по твоим объятьям, по твоему сердцу, под бит которого я засыпаю. По всему тебе, — так отчаянно сжимает своими пальцами. На грудь Тэхена падают крупные капли и Тэхен больше, чем уверен, что это не пот. Тэхен забирает на себя ногу спящего Чонгука. Чтобы ближе, сшитыми красными нитями. Свободной рукой находит под подушкой пачку влажных салфеток — специально ее туда положил еще очень давно, чтобы больше не тревожить сон прилипшего после оргазма Чонгука и не подниматься с кровати. Тэхен обтирает его грудь и кидает использованные салфетки к одежде с презервативом. Чонгук во сне — это сплошная невинность. Это слабость, прячущаяся при свете дня. Тэхен расчесывает пальцами его волосы, смотрит таким влюбленным и преданным взглядом. Не стоит так надолго оставлять Чонгука. Его вообще не стоит оставлять. Тэхен с ним обязательно об этом поговорит. Сейчас он хочет просто обнимать Чонгука и поскорее уснуть, уткнувшись носом в его темную макушку, чтобы утром были силы выслушивать нотации травмированного Чимина о том, что прежде чем жрать друг друга на кухне, нужно зашторить окна.