абрикосовый агат

леша открывает глаза где-то не здесь. небо лазурью дразнит радужку глаз, и кажется, что солнце есть костёр — через него прыгают, прославляя ивана купала. для полноты всей живописи не хватает лишь плясок под колосьями гречихи. правда в чугунном котелке она всё равно сгорит — даже птицы клевать не будут. сил не хватает даже для того, чтобы просто повернуть голову. трава щекочет росой ладони; макаров щурится, пытаясь приподняться. на палец садится божья коровка. леша смотрит на неё, пытаясь сосчитать пятнышки — их наверняка тысяча девятьсот восемьдесят четыре, но он сбивается уже на пятнадцатом. макаров аккуратно трясет рукой: — божья коровка, улети на небко.. — хочет проводить леша её старой присказкой, но тонкий голос перебивает его: — она уже здесь, леша. куда ей лететь? чужой голос обжигает душу заточенным ножом. он знаком, знаком до боли; дрожь проходит по всему телу, порождая своими молитвами мощь адреналина. леша дергается и резко поворачивается. и самое время закричать, потому что это — чернокнижие явное, да вот только можно ли испугом сердце тревожить? леша думает, что нет. потому что стоит перед ним лиза. травинки вьются вокруг босых ног, легкое платьеце колышет ветер, а в рыжих волосах спрятались васильки. их десять: по каждому на год жизни. леша смотрит на нее, пытаясь найти нетрезвую пакость. не удаётся; шалость эта смеха не вызывает, а значит — все это правда. проходит еще пара секунд, прежде, чем леша срывается с места и кидается на лизу. — лиза, лизонька, лиза... — он захлебывается, целуя сестру куда придется: румянец щек, родинка у виска, веснушки на самом лбу. лиза смеется только, вскидывает аккуратный носик — кончик обгорел, бедняжка — к солнцу, и обнимает брата: — да я это, я, успокойся, леша! — она мажет губами по щеке леши и закрывает глаза. лиза улыбается и сидит спокойно на руках брата несколько минут, слушая, как взбалмошный шепот леши постепенно сменяется радостной тишиной. а когда и сердце его ловит темп умиротворенного счастья, лиза аккуратно спрыгивает на землю и берёт брата за руки. — леша, мне надо с тобой поговорить... — конечно надо! конечно надо, лисёнок! — оживленным пьянством повторяет макаров, сжимая маленькие ладони сестры, — где ты была, лисёнок? я думал... — он облизывает губы с каким-то виноватым смятением. вот ведь дурак, самый настоящтий идиот. как о таком можно было подумать? — я думал, ты умерла... — ты правильно думал, — лиза перебивает брата и смотрит ему в глаза, — я умерла, леша. — что... — макаров замирает на секуну, но тут же улыбается на шутку сестры, — ну что ты говоришь! — он нервно смеётся и оглядывается. кругом — лес; плотное кольцо, словно в каких-то сказаниях. жертвоприношение или встреча потерянных; леша не помнит точно, потому что читал все эти легенды лизе на ночь еще добрые три года назад. надо бы повторить; ей же нравились эти чудеса — это леша знает наверняка. — лисёнок, не шути так. вот же ты, стоишь, со мной... лиза не смеётся. — я умерла, леша. и ты это знаешь, — она чуть наклоняет голову влево, и пара васильков падает на землю. леша невольно смотрит на них, а потом считает оставшиеся цветки в рыжих волосах. они, кстати, как-то необыкновенно яркие. как химозное пламя на фаер-шоу или бензиновый всполох на кончике бенгальских огней под новый год — смотреть долго не выходит, и поэтому взгляд возвращается к василькам среди этого взрыва. восемь. их осталось восемь. — но ты же... — леша ловит ртом воздух, не в силах понять, — ты же здесь, со мной... — нет. это ты здесь, со мной, — качает лиза головой и кивает на лес, — это навь, леша. — но... — леша, послушай, — она кладет тонкие пальцы на губы брата, будто просит дать ей слово, — у меня мало времени. я хочу тебя попросить... — на землю падает еще один василёк. только сейчас леша замечает, что трава зыбучим песком съедает каждый цветок. время иссушает. — не вини кирилла, — лиза улыбается коротко совсем, — прости его. — что? — леша дергается, и в голубых глазах туманом выступают слезы. он только что обрёл сестру. и только что потерял её во второй уже раз? — не сердись на кирилла, леша, — повторяет лиза и пытается взять брата за руку. он делает шаг назад. — как я могу его простить? — леша кричит, срывая голос — по впавшим щекам бегут слезы, — он убил тебя, лиза! — так должно было быть, — она хмурится и поджимает губы. это их жест. леша узнаёт в лизе себя и отшатывается. — что... — послушай, леша, — лиза подходит к брату и хватает за руку. пальцы у неё холодные. как у мертвеца. — он не виноват. так должно было быть, — она смотрит леше в глаза и тыльной стороной кисти стирает солёные волны с чужого лица, — это не его вина. — он сбил тебя! — он не виноват! — кричит лиза, и на траву падает еще два василька. осталось пять. — леша, я встретила родителей, — лиза тянется к плечу брата, — они не сердятся на него. так должен ли ты? — мама?.. — губы у леши дрожат, и слезы предательски стекают по шее. — она не злится, леша, — лиза проводит пальцем по его скуле, — и ты не злись. прости его, леш. — он убил тебя, — беспомощно повторяет макаров, опуская руки, — он убил тебя, лиза, как я... — нет, леша. он не убивал меня, — лиза качает головой и хмурится, когда с головы опадает еще два цветка. все вокруг кажется несуразной такой подделкой бытия. хочется кричать, но не выходит; как мазки слепой кровью на портрете дориана грея. неужели истина молодости хранится в этих убитых горем и болью движениях? не должна ведь чернь ангелов преисподней стекать маслом по горлу — так почему же так вскрыться хочется? — леша, он тоже страдает, — лиза сжимает руку брата, — я видела. он тоже один. но и там нет его вины. нет на нем этих трех грехов, — она касается губами виска брата. леша дергается, но молчит. ядовитая капля просачивается через сжатые губы и падает горечью на язык. — леша, посмотри на меня, — требует лиза. леша жмурится и медленно поворачивает голову — лицо сестры растекается мутным пятном. — прости его, — она целует брата в лоб. леша зажмуривается и хватает сестру за плечи, — не злись на него. ради меня, леш, не злись. василёк падает, на секунду цепляясь за рыжий кончик волос. на голове остаётся один. — я люблю тебя, леша, — лиза обнимает брата, прижимая к себе. она стискивает зубы, чтоб не заплакать, и через полминуты, словно по будильнику, отстраняется. — прощай, леш, — она поджимает губы и смотрит на брата. когда с головы спадает последний василёк, руки лизы начинают растворяться. леша пытается ухватить её за запястье, но пальцы только обжигает что-то прохладное. камень?.. лиза превратилась в камень?.. леша просыпается от лихорадки, что клюет все тело. простынь смята, в горле до невозможности сухо, а на лице застыли хладные слезы. в ладони сжат абрикосовый агат.

***

Привет. Как самочувствие? 12:37

Привет. 12:40

Все хорошо, спасибо. Выписали пару дней назад. 12:42

Я помню про долг. Завтра должен пойти на собеседование. 12:43

Я могу тебе вернуть часть. Тут накидали волонтеры. 12:45

Ты сегодня занят? Я бы подъехал. 12:46

кирилл вертит телефон в руках, кусает губу и иногда бросает взгляд на тлеющую в пепельнице самокрутку — хороший табак успокаивает лавандой на кончике языка. гречкин прочитал сообщения от леши ещё минут пятнадцать назад, но почему-то до сих он не придумал, что ответить. это так глупо. будто кириллу снова пятнадцать, и он влюбился в какую-то маргариту из параллельного класса модной гимназии. ужасно глупо. Нах, Леш? Ты не должен отдавать мне деньги. 13:07 Рил думаешь, что я без этих сотенов обеднею? 13:08 Но сегодня свободен. Хочешь словиться? 13:09 Рестик, может быть? Или кафешка какая. 13:10 Решай, короче. Я плачу. 13:11 кирилл кидает телефон на кресло. тот отскакивает забавно, шлёпается на ковёр экраном вниз и молчит. молчит, потому что кириллу никто не пишет для того, чтобы узнать, как дела. дела у него всегда одинаково — нормас, но под кайфом было бы лучше; может, дунем? да и друзей у гречкина теперь тоже нет. ребята из института ему при любой возможности желают смерти, а родители только скидывают ежемесячно деньги. кириллу пиздец как одиноко. но он никогда не признается. а леша хмурится, когда кирилл приглашает его на обед. но ещё больше он злится, когда кирилл говорит о долге. это принцип, твою мать. основа этого мира есть попытка сделать чаши весов недвижимыми. положить на каждую что-то весомое; такое, что возместит давление гневного воздуха. и леша вернет эти деньги, потому что ему больше нечего дать. не ложиться же ему под гречкина безвольной проституткой? хотя, потребуй кирилл этого — леша бы раздвинул ноги. принцип же.

Я не разбираюсь в этом. На твой выбор. 13:12

Буду у твоего дома через полчаса. 13:14

у леши наивный выход — абрикосовый агат. у кирилла успокоение — абрикосовая сижка.