абрикосовый агат

кирилл смотрит на лёшу удивлённо (как он понял?) и натягивает привычную, почти противную улыбку. всем видом дает понять, что да, всё нормально. нормально не было. кир в душе не ебет, почему привёз лёшу именно сюда — в место, где под французским соусом подают деликатес из человеческих сердец, а на десерт — десятки разрушенных жизней с литочком мяты, аккуратно уложенным поваром-каннибалом. стены ресторана сочатся болью и криками: от всех поверхностей — начиная со столов и заканчивая белым фарфором тарелок — пахнет солью и кислотой. это место иногда снится кириллу в послетриповых кошмарах. как шеф на радость публике срезает с гречкина тонкими полосками мясо, обжаривает их с мозгами в кипячёной крови, а потом кормит этим всех желающих. желающих — весь питер. кирилл дёргается. на мгновение его лицо обволакивает липкий страх, притягивающий к себе запах вранья, но снова возвращаются наглость и ненасытность. он не может растекаться лужей только оттого, что его впервые спросили, всё ли нормально. не смеет попросту. — может быть как-то иначе? — кирилл улыбается и смотрит на лёшу. но взгляд у гречкина болтливый, как и он сам. — тебе говорили, что ты врать не умеешь? — леша тяжело вздыхает, одергивая рукава толстовки, — глаза светлые. сразу все видно, — он невольно усмехается. сам такой же, а пытается что-то доказать. потеха, да и только; но леша не умеет иначе. ему нужно доверие — с закрытыми глазами и без яркой пошлой помады, которая пачкает рубашки богатых женатиков. — а ещё у тебя слишком поза напряжная, — продолжает леша. на суде такой не было — макаров помнит, потому что суд — это одно из тех самых противных воспоминаний, которое является перед сном со всякими неловкими пунцовыми страхами. суд — это такой пиздец, которым можно захлебнуться, если забыть о дозе нейролептиков в половину одиннадцатого. поза напряжная. на суде такой не было. знал, что все обойдется. что же здесь может быть такого, что кирилл гречкин боится? кирилл медленно меняется в лице, чтобы внимательная публика не уловила. аккуратно пододвигает кресло к столу, наклоняется над пустой тарелкой и отвечает лёше взглядом почти кричащим. беги, беги пожалуйста, ради лизы и ради себя. — скажи, пожалуйста, — леша выделяет просьбу и смотрит кириллу в глаза. долго, не моргая, но так по-семейному нежно, что аж блевать хочется. макаров делает это напрасно; лиза делала прекрасно. она умела заглянуть вглубь взволнованного сердечка, укусить острыми зубками клубок противоречивых артерий и уйти, оставив после себя спокойствие. — видишь этих? — кирилл почти незаметно кивает головой в зал — он научился делать это незаметно в раннем детстве, потому что приходилось выживать. — сожрут тебя с потрохами и глазом не моргнут. — я бы боялся, будь я на твоём месте, — честно признает кир, всем своим существом стараясь заверить в своей честности, хотя верить гречкину — так себе идея. — я был таким же, как ты. лёша молчит. запах страха туманом закрывает те ножи, которые направлены на них. на двух беззащитных мальчиков — макаров знает, что теперь они в одной клетке, потому что то, как кирилл смотрит, говорит, дышит их объединяет. лёше неожиданно хочется взять гречкина за руку и вывести на улицу. остановиться на этом крыльце, прожженное бриллиантом ценою в семь счастливых улыбок беззаботных детей, и просто обнять. потому что теперь леша знает, что у кирилла есть сердце и, может, даже не одно. просто жить среди зверей надо уметь. хитрить, извиваться, чтобы потом плакать наедине со своим отражением. и иногда звериное нутро берёт верх и убивает невинных. лёша теперь понимает, почему бешеных собак хоронят эвтаназией. может, с людьми стоило бы делать также. — кирилл, ты не просто боишься, лёша сглатывает и поднимает плечи вверх. конечно; у гречкина страх на кончике языка — сплошная паническая атака. — ты смотришь на меня, как на призрака. кого ты видишь? воспоминание хлёстко ударяет по щеке. в голове — мерцающий экран телефона и миллион сиреневых ссылок, где неизменно мелькает фамилия убийцы кирилла. родители, адрес, усталость горожан, но особенное внимание — к фотографии с кладбища. брат. — алешу?.. кирилл крепче сжимает в руках столовый нож и жмурится. то, как лёша произносит его имя выбивает у гречкина землю из-под ног. кирилл обрезает себя, неуклюжего и угловатого, потому что в хрустальную туфельку помещается только он: в первозданном обличии, бестелесном и великолепном, а вороны выклёвывают ему глаза, выдирают волосы, и в каждом их крике слышатся голоса отца и матери, наполненные разочарованием и скорбью. скорбь в кирилле плещется на самом дне. под напускными развратом и самодовольством, под толщей сырой глины и невыплаканных слёз, которые лить сейчас было бы уже бессмысленно, под тонкой плёнкой надежды на лучшее — скорбь. вязкая, чёрная, липнущая к пальцам и растягивающаяся в паутинку от указательного к большому; она пахнет сарказмом и обидой, а на вкус оказывается — барбариской. зрелище такое же нелепое, как родниковая вода; настолько мягкое, что на вкус — молоко. гречкин пробует скорбь на язык, и вкус наполняет его счастливыми воспоминаниями. как с алёшейони, будучи совсем детьми, лазили по деревьям. играли в машинки и аварий не было. как ели постоянно конфеты-барбариски и смеялись так долго что, болели щёки. — алёша, — повторяет кирилл и растягивает это странное слово, будто не веря, что говорит его имя вслух. и на вкус оно как трава зелёная, сочная, никем не кошеная. макарову хочется переебать за то, что он вообще эту тему поднял. но кирилл держится. кладёт в рот кусок мяса и медленно жуёт, призывая лёшу тоже есть. потому что все смотрят. — он... погиб в твоем возрасте. слышал эту историю? — гречкин поднимает голову и встречается с кем-то из зала взглядом. вызов брошен. отвечай, лёшенька. лёше жаль, что его язык ударился о небо, позволяя пяти звонким буквам скользнуть мафией с губ. ему до невозможности стыдно, потому что у кирилла глаза горят васильками — такими, что угольками пали с волос лизоньки. и здесь, у гречкина их два — число четное, а значит, любимое мертвецами. лёша жаль, что не умеет мотать время. а ещё ему жаль, что не умеет держать язык за зубами. полезный навык. макаров качает головой и, замерев, слушает кирилла. глаза кругом — вражеское пламя — замечают, что в их театре один из актёров — бракованный. бесталанный слуга хладной честности, чьи мысли вином капают на девственную скатерть. ещё пара бокалов, и она станет багровой. а ведь ему говорили: "не переливай, знай меру". но как объяснить что он льет до последней молекулы, опустошает всю бутылку разом? леша не знает, как это — гореть. гореть, когда твое сердце бьётся испуганным хрипом; гореть, когда люди кругом светлой радостью поминают твою гибель; гореть, когда огонь пробует тебя по кусочкам, не оставляя надежды на жизнь. зато леша знает чувство вины. и он знает, что именно оно коварным трезубцем терзает гречкина. и макаров встает, обращая на себя внимание серых бездушных лиц. они кривятся сломанной каруселью и, кажется, даже готовы плюнуть лёше в лицо. только вот он прячет его, положив подбородок на затылок гречкина. — ты не виноват , кирилл. руки теплым рассветом касаются светлых волос и спускаются на напряженные плечи. кирилл замирает, боясь дышать. он медленно опускает столовые приборы и цепляется руками за лёшины, как за спасательный круг. выдыхает и долго жмурится, сдерживая подступившие слёзы. сжимает челюсти сильно, одёргивает лёшу и отталкивает, как оттолкнул всех, кто пытался помочь. потому что гречкин прекрасно знает, что сожжёт своим драконьим пламенем любого, кто подойдёт слишком близко. и отравленное вино расплескается из широких бокалов, окрасит скатерть кровью под ликующие крики «монстр повержен!», а пятна растекутся, и через сотни лет историки будут восстанавливать по ним легенды. — да откуда ты, блять, можешь знать? — кирилл злобно смотрит чуть покрасневшими глазами, приглаживает волосы и всем телом чувствует чужие взгляды. а лёша знает. лёша знает, потому что так сказала лиза. её губы, что светятся плотью ангела, не могли сомкнуться в сладостной лжи. лиза не стала бы врать, особенно так коварно и грязно. не способны были её глаза смотреть так мудро и по-птичьему свободно, пока язык запихивал в глотку макарова булыжником пошлую сестру истины. кирилл думает, какое же это всё блядство. хочется убежать, разбиться о свои ложные надежды или столб, сменить имя, улететь на африканский остров, где все едят только кокосы и рыбу, исчезнуть, раствориться, а через тысячу лет собраться обратно по атомам, на другой планете, где никто о нём никогда не слышал. где его никогда не существовало. — это вообще не твоё дело, лёх. а лиза никогда не врала. никогда. поэтому лёше слова чужие прилетают камнем в затылок. разбивают хрупкий фарфор, позволяя варенью литься по тонкой шее бордовой речкой. макаров слышит шум скомканных волн, и от этого сердце плаксиво щемится. может, взгляд кирилла и дарит простор счастливой руси. да только губы, предатели, черным водяным опаляют. — тогда я тоже не твое дело, — леша поджимает губы, потому что ему больно. хочется вновь зарядить гречкину в его впалые щеки; коснуться кулаком тех красных пятен у век, чтоб, сука, знал. знал, как непросто утешить иуду. леша подхватывает куртку и резко уходит. пересекает длинный зал, который кажется ему серым идолом сумасшедшей матушки гретель, и почти падает от кинжалов в спину. они все, до единого, покойники здесь. смотрят коньяком, который плещется в хрящах черепа, и от этого оглушают военным перемирием. лешу встречает ливень. холодный, скользкий, противный. ему противиться бесполезно, и макаров покорно садится на крыльцо. он надеется не заплакать.