ma chère

      В полумраке комнаты почти невозможно разглядеть очертания мужского тела, сидящего на полу: только огни ночного Санкт-Петербурга, врываясь в широкое панорамное окно офиса, сумеречным ореолом описывают едва различимые контуры мебели и одинокий силуэт человека; его длинные ноги упираются в основание журнального столика, спина плотно прижата к краю дивана, а руки, точно крылья, раскинуты по обе стороны, создавая иллюзию физической прострации. Однако расслабленностью здесь и не пахнет: спертый воздух действует опьяняюще, почти лишает рассудка и душит своей гнетущей пустотой. Он становится плотным, едва ли не свинцовым, наполняясь беспокойством и навязчивыми мыслями, которые невидимыми лучами исходят от гениальной головы питерского любимчика. Его глаза открыты, но вокруг непроглядная тьма, которая буквально сочится из самого его нутра, самых глубоких закромов искалеченной души. И никакие лекарства уже не спасают, не дают даже минутного умиротворения, чтобы забыться и уснуть, а в голове все настойчивей смеется голос, отдаленно похожий на его собственный. — Запах тут скверный, мой дорогой друг.       Тихий женский голос режет слух, привыкший только к монотонному ходу стрелки часов. Он не противный и не скрипучий, просто звучит громче, чем оглушающие мысли в голове. И парень едва находит силы, чтобы сконцентрировать свое внимание на гостье, но сразу же жалеет об этом: на пороге она – объект бесконечного обожания ненавистной ему темной стороны. Та, от которой кровь стынет в жилах у Разумовского и буквально закипает от адской жажды у Птицы, доводя до грани исступления. — Зачем ты снова пришла ко мне? — К тебе? Я пришла к вам.       Сергей в ужасе подается вперед, упираясь руками в деревянную столешницу. Становится жутко от одной лишь мысли, к чему может привести ее присутствие здесь, но он из последних сил старается держаться хладнокровно. Его выдают лишь лихорадочно бегающий взгляд и то, как яро он срывает пальцами кровоточащие заусенцы вокруг коротких ногтей. — Ну же, не волнуйся так, Сережа. Я не буду кусаться, обещаю.       Девушка делает несколько осторожных шагов навстречу, отчего Разумовский быстро забирается на диван и почти вжимается в мягкую спинку, отворачивая голову в сторону. Рваное дыхание заставляет мышцы лица судорожно дрожать, а редкие сплетения вен на шее нервно пульсируют от вновь накатившей волны паники. — Тебе страшно?       Он хочет соврать, хочет сказать, что не боится ее, что он, в первую очередь, – Сергей Разумовский, а не то низменное подобие человека, но неуверенно бормочет в ответ: — Да. — Почему? Я не собираюсь причинять тебе боль. — Выпускать его – невыносимо больно. Я не хочу это терпеть. Не заставляй меня делать это, прошу тебя.       Мужской голос ломается, переходя на жалобный вой. По бледным щекам начинают стекать слезы, очерчивая острые края скул и подбородка, а после падая на пеструю ткань шелкового халата. Его сердце колотится бесконечно быстро, отбивая зловещий ритм, от которого буквально трещит голова, но он никак не может этому сопротивляться. А в унисон с треском где-то в подкорке мозга снова раздается победный смех. — Но он ведь часть тебя. Ты сам создал его... — Нет! — внезапно выкрикивает Сергей. — Я не делал этого!       Девушка слабо улыбается, едва приподнимая уголки губ. Ее трогает его наивность и светлая вера в то, что Птица — лишь зараза, поселившаяся в теле Разумовского. Злой дух, который выбрал такой невинный и хрупкий сосуд для свершения своих грандиозных планов. И доля правды, конечно, в этом есть, но чересчур по-детски отрицать то, что Сергей сам вырастил в себе демона всего лишь из маленького зернышка потаенной ненависти. — Ты сделал это, Сережа, — она подходит еще ближе и садится на пол около дивана, поджав ноги под себя. — Ты буквально возродил Феникса из пепла, которым сейчас усыпан весь город.       Разумовский резко переводит свой взгляд на девушку и встревоженно округляет глаза. Он на секунду замирает, но не разглядывает ее, а погружается глубоко в собственные мысли, пытаясь в полной мере осознать истинный смысл сказанных слов. Кажется, можно услышать, как крутятся воображаемые шестеренки в идеально налаженном механизме его мозга, увидеть, как он пытается достать самые темные страхи из давно упрятанных воспоминаний детства и юности, но на самом деле вокруг мертвая тишина, а сам Сергей все так же сутуло сидит на диване, потерянным взглядом глядя теперь куда-то перед собой. — Ты уникальный человек, — шепчет девушка. — Уникальное существо, которое стоит на ступень выше в познании мира.       Она смотрит на оробевшее мужское лицо восторженным, почти влюбленным взглядом, в то время как сам Разумовский вдруг прижимает трясущиеся ладони к ушам и плотно закрывает глаза. — Замолчи, замолчи, замолчи...— бормочет он, качаясь из стороны в сторону. — Не говори больше ни слова и уходи. — Сережа, я не детский ночной кошмар, который исчезает, когда ты закрываешь глаза и прячешься с головой под одеяло, — она кладет свои руки поверх его ладоней и приближается к бледному лицу. — Я здесь и никуда не уйду.       Он внезапно подрывается со своего места и кричит: — Проваливай!       Пытается найти в руках силы, чтобы оттолкнуть нежеланную гостью от себя, но только измучено хватается пальцами за ее плечи и крепко сжимает их, отчаянно борясь с чувством безысходности. Его губы судорожно дергаются, словно он шепчет себе под нос некую мантру, которая может помочь наконец исчезнуть ему самому или заставит исчезнуть девушку, но, увы, все остается на своих местах: испуганный мальчик и его кошмары на тет-а-тет. — Посмотри на себя, — негромко начинает она, медленно обходя диван, — посмотри на свою тень, Сережа, — ее голос становится все громче, шаги – тише, и в конце она почти кричит: — Открой глаза и посмотри!       Разумовский испуганно распахивает веки и смотрит на стену перед собой; отблески ночных маячков на крышах соседних зданий дают едва видимый свет, который просачивается в комнату через панорамное окно, и его вполне достаточно, чтобы темный силуэт, смутно похожий на тень, явно был заметен на ровной поверхности стены. Парень старается внимательно вглядеться в мрачное подобие самого себя, делает плавные движения руками и с ужасом обнаруживает, как нечто напротив приобретает неестественные очертания – да это же крылья! — Он... — Ты, — поправляет его девушка. — Это ты, Сережа.       Он бессильно отступает назад и, хватаясь за голову дрожащими руками, вновь садится на диван; тонкие пальцы путаются в волосах, отчаянно сжимая кожу на затылке, а светлые глаза наполняются слезами от непреодолимого чувства обреченности. — Перестань так мучить себя, — шепчет гостья, склоняясь над Разумовским. — Вы с ним – одно целое: больно тебе – ему не менее больно.       Ее руки плавно спускаются с мужских плеч все ниже, скользят вдоль часто вздымающейся грудной клетки и останавливаются где-то под ребрами. Она так и остается стоять сзади огромного дивана, склонившись к уху Разумовского, чтобы быть как можно ближе к нему, но не спугнуть излишней настойчивостью, которая всегда была по душе лишь Птице. — Мне очень страшно. — Я понимаю, Сережа, — почти мурлычет девушка, касаясь губами его уха, — но сейчас мне нужна моя Пташка.       Сергей резко закрывает глаза и начинает тяжело дышать. Она слышит, как ускоряется его пульс, потому что упирается подбородком в жилистое мужское плечо; чувствует, как напрягается каждая мышца в измученном теле, которое уже совершенно не имеет сил на то, чтобы сопротивляться. Всего секунда — его губы вдруг растягиваются в едкой полуулыбке, а низкий голос, почти как рокот волн, медленно произносит: — Туше, ma chère.       Девушка довольно улыбается, прикрывает глаза и, едва касаясь губами холодной мужской щеки, оставляет на ней краткий поцелуй. — Кому же ты сдаешься? — Твоим бесподобным чарам, перед которыми не смогли устоять даже такие как...Мы?       Она в несколько бесшумных шагов обходит диван и устраивается на коленях у своей обожаемой Пташки, еле сдерживая тихий смех. — Ты умеешь льстить, но стоит научиться получше врать.       Парень непонимающе хмурится, наклоняя голову набок. Карамельные глаза в игривой манере едва сужаются, но продолжают внимательно изучать девичье лицо, пока та холодными руками гладит его плечи и с укором смотрит на извечный объект своего воздыхания. — Ты ведь говорил, что ему не больно. — Когда он не сопротивляется, ему и не больно, — обиженно фыркает Птица. — Знаешь, нам обоим неуютно обитать в этом теле, но я ведь не жалуюсь. Просто Сережа слабый, его физическая сила полностью моя заслуга, зато он – полноправный владелец нашего разума, — он подносит палец к голове, несколько раз мягко ударяя им по виску. — Наши мысли всецело населяют его сумасшедшие идеи, потому что мое собственное сознание ясное как день. Поэтому, глядя с этой стороны, стоит задуматься, кто все-таки здесь жертва.       Мужские губы растягиваются в неприятной ухмылке. Парень подается вперед, чтобы запечатлеть легкий поцелуй на щеке желанной лишь ему гостьи, но та отстраняется и вновь обращается к нему: — А если закончить все это: вашу нравственную войну, борьбу с принципами друг друга, бойню за право быть хозяином этого тела? — Закончить? — возмущенно восклицает Птица. — Как? Оставить маленького мальчика в покое и вновь жить где-то на задворках его сознания? Снова и снова видеть, как он становится козлом отпущения, не имея сил дать отпор окружающим? Ощущать, как его буквально разрывает от чувства несправедливости и ненависти к себе, но продолжать смотреть на все это его же глазами? — Черты мужского лица мгновенно становятся пугающими, излишне острыми и почти зловещими. — Я слишком долго терпел такое. Был всего лишь внутренним голосом или воображаемым другом, которого Сережа сам себе придумал, боясь остаться одному. Но теперь я здесь, и я борюсь не за себя, а за него. Отыгрываюсь за все время, проведенное в призрачной клетке, и за каждого идиота, который вел себя… неправильно.       Девушка завороженно смотрит на его красивое лицо, видя в нем лишь жажду и нескончаемую ярость, столь неподходящие самому Разумовскому. В ярких глазах играет адское пламя, которое так и норовит выплеснуться наружу, сжечь дотла все вокруг, а в особенности – всех обидчиков, которых видели эти глаза за всю жизнь. И, только когда парень старается слабо улыбнуться, буквально чувствуя, насколько накалилась обстановка между ними, женские губы едва заметно дергаются и кратко касаются высокого лба Птицы, заставляя его томно выдохнуть и медленно сжать пальцы на девичьей талии. — Просто поубавь пыл, — шепчет она. — Ты просишь о невозможном. — Почему же? — Потому что рядом с тобой это очень уж сложно.       Она улыбается, сперва аккуратно целует уголок его губ, а после замирает, ожидая бурной реакции со стороны Птицы. И не напрасно: тот не ждет приглашения, не тянет и уж точно не стесняется – его губы горячие, поцелуи – жадные, а сам он точно знает, что нужно делать. Крепкие руки уверенно, даже властно располагаются на бедрах девушки, прижимая их как можно ближе к мужскому корпусу и желая слиться в одно целое. Рваное дыхание, еле слышные возгласы, много страсти и полное отсутствие стыда — все это, смешиваясь воедино, создает то самое сумасшествие, на котором держатся эти отношения; держится эта нездоровая связь, которая подпитывается исключительной жаждой и похотью, болью и наслаждением, маниакальным желанием и… любовью? — Этот город будет только наш, — хрипло бормочет он, отрываясь от ее губ, — обещаю.       Девушка вновь хочет увлечь его в поцелуй, но мужские губы вдруг испуганно замирают. Она слышит частое дыхание, громкий пульс, который буквально стучит по вискам, и отстраняется, желая заглянуть в глаза парня, – светлые, невинные и растерянные глаза Разумовского смотрят на нее в ответ, но уже не с подлинным ужасом, а с исключительной заинтересованностью. В них нет презрения, страха и прежней ненависти, только чистый интерес и тень невесть откуда взявшегося восторга.       Он резко убирает руки с ее бедер и касается пальцами своих губ, будто не веря в то, что сейчас происходило. На щеках появляется едва заметный румянец – он смущен как маленький мальчик! – а глаза начинают судорожно искать что-то, на чем можно сконцентрировать свое внимание, лишь бы не встречаться с изучающим взглядом девушки. — Этот поцелуй вызвал у тебя настолько сильные эмоции, что ты смог побороть влияние моей Пташки? — она самодовольно улыбается. — Что же ты испытал?       Разумовский молчит. Он даже не думает отвечать, потому что сам не знает, как это произошло; пытается понять, что именно он ощутил настолько сильно, что смог вернуть собственное сознание, пока мысли в голове цепляются одна за другую, чтобы выстроиться в какую-нибудь логическую цепочку. — Мне не было больно, — вдруг виновато бормочет он, будто не веря своим словам. — И ты был настолько… — девушка умолкает, обдумывая дальнейшие слова, — рад? Рад, что тебе не больно, и поэтому заглушил чувство возбуждения у Птицы своим счастьем?       Она почти смеется, потому что ситуация выходит предельно комичной. С ее губ, на которые теперь завороженно смотрит Сергей, не сходит беззаботная улыбка, а глаза все также оценивающе вглядываются в растерянное мужское лицо. — Ты ведь сам мучаешь себя, Сережа, — ласково протягивает девушка.       Он удивленно сводит брови на переносице, совершенно не понимая, о чем она говорит, а тщетные попытки уловить смысл в подобных репликах приводят к полнейшему замешательству: парень отводит взгляд в сторону и начинает нервно тереть пальцы. Его лицо бледнеет, алые губы становятся еще более темными от того, как рьяно он терзает их зубами, а стеклянные глаза зловеще чернеют от неконтролируемого чувства страха. И если можно было бы описать ночной кошмар одним словом, он бы обязательно назвал в ответ ее имя. — У каждого человека есть своя собственная тюрьма, — вдруг продолжает она. — У тебя – это сознание. Оно твой самый большой враг, потому что не существует ничего более обманчивого, чем… — Что ты имеешь в виду?       Ей льстит его любопытство вперемешку с ужасом, который волнами накатывает на него так же внезапно, как и отступает, оставляя после лишь ощущение смятения и нелепой решительности. Эти неумелые попытки доказать, что он может держаться невозмутимо в ее присутствии, выглядят глупо, когда все мужское тело практически дрожит от напряжения и нервов, но девушка только слабо улыбается и бормочет: — Ты настолько боялся, что кто-то причинит тебе боль, и даже не заметил, как начал убивать себя сам. Твое постоянное стремление к саморазрушению, непреодолимое желание быть жертвой и самый обычный страх перед социумом привели к тому, что ты оправдываешь свою боль любыми способами. — Оправдываю? — восклицает Разумовский. — Хочешь сказать, что я сам все выдумал, чтобы мучить себя, когда это вдруг будет необходимо моей больной голове?       Он начинает злиться, нервно дышать и сжимать в кулаки ладони, обтянутые тонкой бледной кожей, словно никогда не видевшей солнечный свет; хочет возразить, добавить что-то еще, в конце концов, доказать, что она не права, но продолжает молчать, и, замечая его замешательство, девушка аккуратно убирает пряди рыжих волос с мужского лица и проводит пальцами вдоль линий скул и подбородка, грустно улыбаясь. — В приюте ты расчесывал свои ладони до крови, когда нервничал. В университете – кусал щеки и губы, и не просто, а так, что почти давился своей же кровью, — она умолкает буквально на минуту, но после говорит: — Птица – это твои истерзанные ладони и потрескавшиеся губы, Сережа. Твой способ потопить внутренние тревоги в физической боли. Только боли ведь и нет. — Не пытайся сделать из меня умалишенного, — парень прикрывает глаза и качает головой, истерично хихикая, — я не сумасшедший.       Она целует его в лоб, осторожно проводит ладонью вдоль плеча и шепчет: — Тогда ты точно должен знать, что меня не существует.       Он резко распахивает веки и смотрит перед собой – никого нет. Трогает свои бедра, на которых несколько секунд назад ощущалось тепло женского тела, оглядывает комнату и нерешительно касается спинки дивана рядом – холодно, тихо и все так же пусто, как было всегда, отчего ему хочется кричать. Хочется крутить себе пальцы до хруста костей, сдирать с себя кожу, под которой плоть буквально горит, слушая, как медленно рвутся ткани и сухожилия. Хочется просто вывернуть себя наизнанку, чтобы вытряхнуть всю боль изнутри как мусор.       Ему стоит больших усилий подняться со своего места, и, только когда он становится на ноги настолько твердо, насколько могут позволить ему собственные силы, он подходит к картине, висящей на стене, и замирает; его длинные пальцы невесомо касаются рельефной рамы, непослушные волосы ниспадают на лицо, а губы трогает подобие жалкой улыбки. И больше нет сил бороться со страхом – с этим липким чувством внутри, от которого сводит мышцы и напрочь пропадает аппетит, – бороться с ненавистью и с самим собой: все это становится бессмысленно, как и было бессмысленно до. А в голове все настойчивей смеется голос, отдаленно похожий на его собственный, перебиваясь тихим женским шепотом: — Ты даже не придумал мне имя, Сережа…