εὖ θάνᾰτος

До конца рабочего дня... ещё 6 часов. А он уже вымотан. Неотложные дела, которые решаются уже месяц, да все не решатся, подмигивают красными лампочками бесконечных бесполезных важных поправок. Закрадывается мысль, что не такие уж и срочные эти дела, а тот, кто их делигирует, создаёт видимость бурной и чрезвычайно важной деятельности. Они все создают, если быть до конца честным. Видимость необходимости именно своей собственной задницы в офисном кресле компании. Корпоративное болото, в котором нужно доказать, что именно ты квакаешь как надо, а без тебя тут ван дирекшн вернутся к Саймону, Беларусь Евровидение 2021 выиграет, а американцы выучат географию и поедут покорять просторы неамерики. Короче, лучше такие ценные кадры держать на бессрочном трудовом договоре и белой зарплате с премиями, себе дороже. Оп, вот уже и не 6, а 5:45 осталось. Можно и перекурить. Хосок лениво вытаскивает из сумки средней цены сигареты не менее средней цены и с такой же средней скоростью движется в курилку. Мама не устаёт ему напоминать, что эта середина - чистой воды благословение. Что за такой доход и стабильность нужно благодарить свой диплом бакалавра экономики и, конечно, прозорливых родителей, указавших ему сей путь единственный истинный. Иначе продолжал бы танцевать по подвалам за копейки. А сейчас вот мамина душенька спокойна. Хотя в разговоре все чаще начинают мелькать женские имена. А Хосок не хочет. Пожалуй, это единственная вещь в его жизни, которую он так кристально чётко понимает. Не хочет. Вообще ничего. Ни на работе появляться, ни с мамой спорить, ни девушку-будущуюжену-матьбудущихдетей искать, ни утром глаза открывать, ни дышать, ни есть, ни танцевать. Ни думать о будущем. О, вот этого он не хочет больше всего. Хрупкое спокойствие его внутреннего душевного болота должно быть в балансе с внешним болотом его жизни. И пока все идёт по плану. А вот такие мысли определённо приводят к тому, что вместо того чтобы тихо медленно погружаться в жидкость, ты начинаешь барахтаться и кричать "люди, неужели вы не видите, что мне плохо, помогите". А это колышет воду, раздражает соседей, которые тихо и мирно тонут поблизости, а не как ты, дурак, молчи и получай удовольствие, пока можешь. Зачем оно нужно, в общем. Перекур вытягивает из рабочего времени ещё десять минут. Ну, сейчас чайку и за работу. В пять вечера официально свобода, но такую роскошь как отсутствие неоплачиваемой переработки могут себе позволить только владельцы этих самых компаний. Поэтому сидим, девочки, продолжаем выполнять свою архиважную работу винтика. Уходим в восемь. Пятница, все идут на Мёндон, уничтожать клетки печени, вслед за уже уничтоженными нервными клетками, мечтами и надеждами. Хосок не хочет. Но идёт. Надо отсидеть хотя бы час. Остальные, как и начальник, как всегда виновный в этой вылазке, тоже не горят энтузиазмом, но не ропщут. Ибо по законам корпоративной культуры, мать её за ногу, они в самом низу пищевой цепи, а в этом самом низу не свихнуться от собственной бесполезности можно только под градусом.

***

Утро субботы воняет перегаром и пылью. Уборки в квартире давно не было, как и бардака: Хосок здесь в основном спит, иногда ест. Тоненькой плёнкой пыли покрыто всё, что просто занимает место и никак не используется. Хосок тоже. Он все ещё устал. Усталый завтракает, моется, закупается в магазине, смотрит дораму, которую, кажется, уже смотрел, но это не точно. Усталый ложится спать. В воскресенье меняется только дата на телефоне. Ну и перегаром не воняет. В воскресенье он готовится к понедельнику. Морально. Заранее устаёт от мыслей о завтрашнем пути до работы, о количестве дел и о корпоративной культуре, черт бы побрал тех, кто её выдумал. Смиренный ложится спать чуть раньше и просыпается в два часа ночи от звонка. Сонный отвечает на, почему-то, видеозвонок, пытается проморгаться и сфокусировать изображение, но пока тщетно, а затем слышит голос. Севший, болезненный, вымотанный голос. И моментально просыпается. Голос спрашивает с насмешливой строгостью, ел ли он сегодня. И получает честный ответ — нет. Этому голосу врать нельзя. Только не ему. Не человеку, который верил в Хосока больше, чем кто либо другой на этой планете, включая родителей, бесконечно ласковую бабулю и самого Хосока. Минхо-хён заслуживает правды, заслуживает всего самого лучшего на свете, если честно. Если бы Хосок мог ему отдать всё — он бы отдал, но у него есть только правда, и ею он делится без колебаний. Минхо цыкает и недовольно качает головой. — Хосоки, это опять твои загоны? — Нет! Нет, хён, я просто.. ну, не устаю сильно, и не хочу поэтому есть, мне не нужно столько энергии, — ответ слишком быстрый, хоть и честный. Не хватало ещё беспокоить его своим питанием. Минхо тяжко вздыхает. — Разве ты не зашиваешься на работе? Я думаю, из тебя выжимают все, что могут. Сели тебе на шею и ноги свесили. — Всё не так. Тут ведь тепличные условия, стабильная оплата, соцпакет, да и дела стандартные, не очень сложные.. — Хосок двигается к выключателю и ненадолго слепнет от яркого освещения. — Ну да, — прилетает хмыканье в ответ. Хосок знает, что это не ему, а компании, его работодателю и начальнику адресовано это недоверие и презрение, но почему-то все равно немного обижается. — О, ну наконец-то можно тебя рассмотреть, — в голосе слышится привычное тепло, от этого поднимается волна воспоминаний, губы растягиваются в улыбке. Это же тепло было в его голосе, когда Хосок разбил коленку, а потом в ужасе перед обработкой перекисью захлебывался плачем, а Минхо монотонно шептал ему что-то на ухо и гладил по спине. Оно было там, когда Минхо разом проглотил книгу про Тура Хейердала, а потом еле-еле успевая набирать дыхание, рассказывал младшему об океанах, рифах, дальних странах и о том, как они вдвоём доплывут до берегов Австралии на самодельном плоту ради тренировки перед вступлением в морской флот, или в исследовательскую экспедицию или наймом на торговое судно. Он ещё не решил точно, но тренировка непременно нужна. Оно грело его после первого крупного провала на танцевальных соревнованиях, утешало и уверяло, что, если не падать, то не взлетишь. Этим теплом Минхо пытался убедить его, что поступать надо в хореографический, идти за своей мечтой против воли родителей, он ведь всегда рядом, вместе они выдюжат, всё смогут. Его ведь взяли в ВМФ с третьего раза, значит, и Хосокова мечта должна сбыться. Тогда этого тепла Хосоку не хватило, чтобы перебороть страх и набраться смелости. Вживую он слышал его в последний раз в аэропорту, перед отлётом Минхо в Швейцарию. Он говорил, что Хосоку не о чем беспокоиться, что там лучшие врачи, что он вернётся ещё здоровее прежнего. И в этот раз тепла не хватило самому Минхо. Хосок это чувствует. Чувствует и боится первым задать вопрос. Поэтому говорит Минхо. — Как твоя танцевальная карьера? — вопрос явно без умысла, ему правда важно знать. Он надеется услышать определённый ответ. И не получает его. — Да никак, — Хосок нервно кривит рот, резко тормошит волосы пальцами. Минхо в расстройстве поджимает губы. — Ты же знаешь, хён, я не могу все бросить и.. — А тебе что, есть что бросать? — брови нахмурены, включён режим капитана третьего ранга. Хосок переводит взгляд на стену и начинает растягивать слова. — Ну ты же знаешь — мама. Она уже старенькая, ей нельзя волноваться, — взгляд ползёт все ниже, пальцы цепляются за одеяло и начинают вытягивать оттуда нитки по одной. — Плюс, там правда неплохо. Мне обещали повышение через пару месяцев, да и зарплата стабильно увеличивается, так что.. — Понятно. Ты любишь свою работу? — тон все ещё серьёзный. Хосок всё ещё не может ему врать. Минхо вздыхает и расслабляет лицо. — У тебя есть хоть какие-то идеи? Я вижу, что ты несчастлив. Мой улыбчивый ребёнок пропал, ты теперь задолбанный взрослый. Это не должно было произойти. Не с тобой, слышишь? — его лицо все ближе к экрану, будто он старается преодолеть расстояние до Сеула, выскочив из экрана хосокова телефона. Хосок бездумно повторяет за ним. — Это не должно было произойти. Не с тобой, — смотрит на Минхо с тоской, не сдерживается. Старший резко выдыхает и трёт переносицу. Оба понимают, что Хосок отгадал причину звонка. Но осторожничают. — Хён, я просто не хочу их расстраивать, ты же знаешь, у них возраст, я не хочу омрачать эти годы, пусть поживут спокойно и счастливо. Они ведь и так натерпелись от нас в юности. — А ты, Хосок? А когда счастливо будешь жить ты? Это ведь твоя чёртова жизнь, одна единственная, — картинка немного трясётся. — А что я, хён? Я ещё молодой. Слышал, и в сорок можно быть востребованным танцором. — А почему ты решил, что у тебя есть время? Кто нашептал тебе на ухо количество лет, которое тебе отмерено? С чего ты вообще взял, что это годы, десятилетия? Не обманывайся. Я был уверен, что успею понянчить внуков, а в итоге у меня и детей нет, и в мой тридцать седьмой день рождения я не торт коньяком запивал, а пытался не выблевать таблетки. Кто даёт гарантию, что ты не закончишь так же через год? А может быть завтра под колёсами? Помни о смерти. Помни, чтобы жить. Потому что никто тебя не спросит, когда придёт время. Всё, что у тебя останется — это память и осознание того, как много ты не успел, — Минхо выдыхает, думает пару секунд и продолжает. — Для кого ты живёшь, Хосок? Ответь честно на этот вопрос. Хотя бы себе. Кроме тебя самого, тебя никто не вытащит из места, в котором ты сейчас находишься. Время пришло, и оно не любит ждать, — отповедь забирает у Минхо последние силы. Он кашляет почти две минуты, а потом пытается отдышаться. — Пожалуйста, Хосоки. Выбери себя, — сиплым голосом на грани слышимости. Повисает молчание. Минхо восстанавливает дыхание, Хосок пытается продолжать дышать. — Я думаю, ты уже понял, почему я звоню, — Хосок медленно кивает, у него вдруг резко закладывает уши, как на глубине. — Это последний мой звонок, Хосоки. Через два часа мне введут препарат. Я хочу попрощаться. И сказать, что бесконечно рад, что эту жизнь я провел бок о бок с тобой. Ты всегда был лучиком солнца. Самой близкой и самой яркой звездой. Мне жаль видеть тебя потускневшим, поэтому вот моя последняя воля: верни себя. Найди этого потерявшегося мальчика и дай ему шанс. Я в него верю, поверь и ты. Обещаю приглядывать за ним, если там, за горизонтом, что-то есть, — он снова улыбается, дарит последнее, уходящее тепло. — Спасибо, хён. Спасибо за всё. За то, что выбрал меня в напарники на эту жизнь. Надеюсь, я не подвёл тебя. За то, что был, есть и навсегда останешься лучшим человеком, которого я знал. Спасибо, что ты был. Было честью называть вас своим другом, капитан! - насмешливо и трепетно, через ком в горле. Он встаёт и шутливо отдаёт честь. Хриплый, обречённый облегчённый смех режет по костям. — Земля, прощай! — понимающе улыбается с экрана. — В добрый путь! — энтузиазм в конце даёт петуха. — Больно? — брови собираются над переносицей. — Я терплю. — Не надо. Не надо страдать из-за моего ухода. Я уже отстрадал за тебя. Этого должно хватить. Поплачь один раз — станет легче, а больше ничего не надо. Не надо. Голоса больше нет, Хосок просто кивает, не дыша, иначе разревётся прямо сейчас. Лицо болезненно свело улыбкой. Муть в глазах рябит, раздражает слизистую, крадёт последнюю возможность наглядеться, украсть глазами последние секунды, впечатать в память болезненные, смирившиеся, почти счастливые черты. Впечатать, чтобы навсегда запомнить. Чтобы никогда не вспоминать. Не вспоминать этого человека вот таким, тем, кто теперь уже точно знает ответ на вопрос: что будет после? Знает и великодушно молчит. Чтобы помнить, что добрые, честные, смелые, лучшие из нас в конце будут мёртвыми. Хорошо бы безболезненно, но, видимо, не только Ему одному, чистому и светлому, было отмерено страдать за остальных. Видимо, кто-то ещё так же светел. Видимо, грехов в мире меньше не стало, а святых поубавилось, потому они и страдают дольше и сильнее. Минхо кивает головой, прощаясь. Хосок повторяет за ним. Всегда повторяет повторял за ним. Старший нажимает отбой. Хосоку больше не за кем повторять. Ноги теряют силу, он сползает вниз. Осознание накатывает волнами. С закрытыми глазами кажется, будто он на самодельном плоту в море. Один. Почему-то не страшно, в груди не скребет, волнение остаётся просто волнением перед неизведанным. Пока не ясно, куда плыть, но это тоже не пугает. Он знает, что он на плоту, а дальше уж разберётся. Научится расшифровывать подсказки внутреннего компаса, как учил его капитан. Вдох-выдох. Весло в руки. В добрый путь.