.
9 июня 2021 г., 23:04
В моей груди нет ничего. Все, что я чувствую — безграничную пустоту, что разъедает меня изнутри, но в то же время будто сбрасывает тяжелые оковы, не дающие мне свободы и полной власти над собственным телом.
Вокруг лес. Тот самый, через который я не раз пробирался по пути в школу и обратно. В сумерках и до рассвета это адское пристанище всегда наводило на меня неподдельный животный страх. Он вбрасывал адреналин в мое бледное, худощавое тело, заставляя быстрее бежать отсюда без оглядки; перебирать ногами со всей оставшейся силы, медленно, но верно покидавшей меня изо дня в день.
Но не в этот раз.
Во мне разлилось удивительное спокойствие и полное безразличие к происходящему вокруг. Мой разум почти не напрягается, думать не приходится: я расслабленным шагом ступаю все глубже и глубже в лес, в самую потаенную и загадочную чащу, что так часто вызывала у меня легкий интерес и даже некое восхищение, но обычно оно не доходило до своего предела; когда тебя охватывает дикий, жгучий страх, единственное, что приходит на ум — это краткое, но такое необходимое «Беги!». От кого же бежать на этот раз?
Сейчас иной случай: любопытство маленького трусливого кролика пересиливает инстинкт самосохранения и ведет прямиком в когтистые лапы неизвестности.
Ветвистые деревья издали устрашающе-сильно напоминают силуэты притаившихся монстров, таят в себе много причин для бурного воображения таких же жалких впечатлительных детей, как и я. Нет ни одной живой души: птиц не видно в своих старательно построенных гнездах; все звери, что могли обитать в наших неизведанных обширных лесах, пропали так, будто их и не было вовсе; скрывшаяся в тучах луна наотрез отказывалась сопровождать меня в странных ночных прогулках.
А я все продолжал идти, как чертова тряпичная кукла, которой очень старательно что-то управляло.
Но что-то внезапно меняется.
Шаги мои становятся более твердыми, мутная завеса пред глазами стремительно спадает. Неприятные мурашки бегут по спине, почти полностью подарив свободу трезвости рассудка. Он яро советовал уходить. Какой-то странной мне начала казаться эта подозрительная лесная тишь, и я вдруг осознал: липкий страх подкрадывается и тянет свои лапы.
Позади меня раздается треск сломанного сучка.
Я резко останавливаюсь и выпученными глазами смотрю куда-то далеко, в самую даль. Уши отдаются мерзким, болезненным звоном; сердце начинает биться о грудную клетку настолько сильно, что его оглушающие удары смешиваются с гадким ушным шумом, переливаясь в единую отвратительную какофонию. Не отпускает яркое ощущение того, что еще мимолетное мгновение таких невыносимых мук — и мой череп разобьется на мелкие осколки, с режущей болью въедаясь в мозг.
Меня вдруг охватывает озноб. Я не могу понять, что не так, но я точно чувствую, как предательски дрожат колени; как глаза в преддверии истерики хаотично метаются по всему полю зрения, выискивая источник нарастающей паники.
Да что, блять, происходит?
Сглотнуть мешающий ком в горле не удается, я начинаю задыхаться: воздух перестает поступать в мои легкие, так не вовремя провоцируя головокружение. Ноги подкашиваются: я не могу устоять и все-таки падаю на ранее несгибаемые колени, чему свидетельствует громкий хруст суставов, резанувший по и так натянутым нервам. Боль резкими вспышками мелькает перед глазами и распространяется по телу, а ладони непроизвольно упираются в твердый, — ровно как асфальт, — лед.
Голова кажется мне такой же несгибаемой, как и колени несколько секунд назад: я не могу повернуть ее в сторону, дабы посмотреть, что находится позади или по бокам от меня. Все, что мне остается — позорно уткнуться носом в лед, дрожа от приступа и накатившего страха, ожидая, что произойдет далее.
Я замер в этой позе и простоял так, кажется, целую вечность, слушая бешеное биение собственного сердца и про себя, как молитву, проговаривая бабушкин заговор.
Ничего не происходило.
И только я предпринимаю попытку приподняться, как
что-то мелко касается моей голой шеи.
Истошный вопль вырывается из груди и разносится на всю округу, а я резко чувствую прилив адреналина: ноги сами поднимают мое тело и несут туда, куда только могут глядеть мокрые от слез глаза. Я вижу вырезанные кровью на моей душе заветные четыре буквы, являющиеся единственным способом выжить в этом пропитанном ужасом месте:
БЕГИ
И я бегу. Мне невыносимо больно вбирать холодный воздух в легкие, но я, не издав ни единого писка, продолжаю удивительно быстро перебирать ногами. У меня нет никакого права на то, чтобы остановиться, ведь я физически чувствую то, как что-то с огромной скоростью гонится за мной. Как хищник гонится за зайцем. Я чувствую, как из-за бега красные щеки обжигают нестерпимые жгучие слезы. Страх. Страх подбирается все ближе, въедается в мой разум и явно намеревается схватить в свои до жути цепкие ручонки, однако бурлящее в крови желание выжить заставляет бороться с ним до самого конца. Страх меня погубит. Страх самолично накроет меня деревянной гробовой крышкой. В сумасшедшем темпе я добираюсь до огромного ветвистого дуба и чуть ли не врезаюсь в него с разгона, останавливаясь и прислушиваясь к лесному зову. Всплеск чертового адреналина позволил мне полностью вернуть контроль над телом и ясность ранее помутненного рассудка, чтобы понять, что же делать дальше. Возможности передохнуть от забега я не в силах упустить. Ноющие болью ноги сами несут меня к могучему дереву; спиной я облокачиваюсь о толстую кору растения и медленно съезжаю по ней вниз, зарываясь холодными пальцами в мокрые от пота волосы. Я заблудился. Убежал в самую чащу пугающего леса, в избытке кишащего разного рода монстрами и неизведанными существами. От дома я слишком далеко, сколько до ближайшего поселка — неизвестно, мое точное местоположение — тоже. Меня не найдут. Не спасут. Оставят на съедение моим самым страшным кошмарам. Стоп. Кошмарам… Меня будто током прошибает: я резко вскакиваю на ноги и смотрю вперед; меня начинает потряхивать, но сдвинуться с места не получается, как бы я не старался. Страх окончательно сковывает все мои движения, а тело вовсе парализует, не дав даже шанса на побег. Вот теперь точно конец. В паре метров от меня материализовывается гигантских размеров чудовище, но больше пугает отнюдь не это; а то, что мне хватает одного лишь взгляда для того, чтобы спину окатило холодным потом, а в памяти всплыли ужасающие картины прошлой встречи. Чертов. Хозяин. Леса. Он тянет свои чудовищные когтистые лапы прямо ко мне. Мои зрачки расширяются. Меня трясет. Охватывает уже совсем не страх, о нет: это тот самый, настоящий звериный ужас, что вонзается в кожу, словно тысячи игл; все внутренности он сжимает, скручивает и выводит из привычного строя; из-за него сердце колотится так, что кружится голова и больно режет легкие, а ты можешь лишь стоять и чувствовать, как постепенно умираешь. Он близко… Нет… пожалуйста… не надо… прошу… остановись… не иди ко мне… нет… хватит… прошу… хватит… кто-нибудь… помогите мне… кто-нибудь… ПОЖАЛУЙСТА... ХВАТИТ... КТО-НИБУДЬ… ПОМОГИТЕ МНЕ… ОНБЛИЗКОБЛИЗКОБЛИЗКОБЛИЗКОБЛИЗКОБЛИЗКОБЛИЗКОБЛИЗКО ОН УБЬЕТ МЕНЯ… МНЕ СТРАШНО… МНЕ… БОЛЬНО… Я… — Тоха! Я резко распахиваю глаза и вбираю ртом жизненно необходимый воздух, озираясь по сторонам. Светло. Слабый морозный ветер доносит легкий запах табака, но, впрочем, это дуновение здесь не играет роли: запах витает рядом с ним чуть ли не перед носом. Никаких монстров, леса, всепоглощающего ужаса. Только теплые мозолистые ладони нервно потряхивают меня за плечи; мне приходится пару секунд бездумно смотреть в одну точку, дабы расфокусированный взгляд позволил бы рассмотреть хоть что-то. — Тоха! Тоха, блять, черт тебя дери! Ты меня слышишь? Тело обмякает ровно в тот момент, когда ветер вместе с табачным дымом доносит до ушей грубоватый, но такой… родной голос. Рома. Кто же еще это может быть? — Что… где… как я здесь… — собственный голос звучит настолько сипло и жалко, что мною бросаются все попытки выдавить из себя что-то членораздельное и похожее на человеческую речь. Но Ромка, кажется, все и так понял. — Тоха, мать твою, очнулся наконец! Пиздец, брат, заставил же ты меня поволноваться, — его руки мигом оказываются на моем затылке, прижимая к своему теплому, явно более крупному, чем у меня, телу, тем самым заставляя уткнуться ему куда-то в плечо. — Мы на улице, на лавке, недалеко от школы. С тобой на уроке прям хуйня какая-то случилась, тебя всего замутило! Бредить че-то начал, сказал, мол, плохо стало, тебя училка домой и отпустила, а я вызвался проводить тебя, не отпускать же по лесу бродить в таком состоянии. Мы оделись, а как на крыльцо вышли, так ты и отключился. В обморок, вроде, упал. Ну а у тебя такие синяки под глазами… Не буду же я будить, когда тебе отоспаться нужно! Я тебя до скамейки донес. Полчаса ты в отключке был, а сейчас снова бредить начал. Че тебе там такое, блять, снилось? Я от страха чуть не обосрался! Рома непривычно быстро тараторил, а мое еще не до конца пришедшее в себя сознание охватил стыд вперемешку с жуткой усталостью. Неужели... беспокоился? Я больше не мог себя сдерживать. Обнял Пятифана так, будто он моя последняя спасительная соломинка, за которую я обязан ухватиться. Я полностью спрятал лицо в его пропахшей сигаретами куртке и зашелся в безудержных рыданиях; слезы текли из моих глаз не по моей воле. Я просто не мог их контролировать. — Прости… Я… Господи, ради бога, прости меня… Ответом мне послужила тишина: не та гробовая, что преследовала меня на протяжении практически всего сна; но приятная, умиротворяющая и такая нужная. Его руки стали медленно поглаживать меня по светлому затылку, а пальцы зарылись в мокрых спутавшихся волосах. Он действительно все прекрасно понял, а я… а я растрогался, ведь за столько лет раздоров и скандалов в семье уже отвык от простой, банальной ласки. Когда вся соленая жидкость, скопившаяся за долгое время моих попыток справиться с душевной болью самому, полностью осушила глаза, я спокойно опустил тяжелые веки, наслаждаясь таким редким, и оттого еще более приятным моментом: близостью с Ромой. — Спасибо… — тихо шепчу ему куда-то в шею. Пятифан отстраняется да заглядывает мне чуть ли не в душу: пытается понять, достаточно ли я сумел успокоиться для того, чтобы мог быть спокоен и он. Осознание этого вызвало у меня слабую, но искреннюю улыбку; а он, кажется, только этого и ждал, ведь как только уголки губ на моем лице потянулись вверх, он ободряюще усмехнулся и потрепал меня по макушке своей мозолистой рукой. — Пойдем, зайчик. Провожу тебя до дома. Картины злосчастного леса крепко осели у меня перед глазами, заставляя тревогу в сердце снова постепенно нарастать. Только. Не. Снова. Но весь страх ушел мгновенно в тот момент, когда я почувствовал, как Рома взял мою ладонь в свою, крепко сжал и переплел пальцы, посылая ментальные лучи тепла и поддержки. Ведь я понял, что пока этот очаровательный хулиган будет рядом со мной, никакие монстры мне не страшны: гораздо страшнее становится от одной лишь мысли о том, что однажды я перестану видеть полюбившуюся мне улыбку на его лице.
