/:
10 июня 2021 г., 18:04
Предгрозовой ветер, что вот-вот перерастет в бурю, ворошит его алые локоны.
Он стоит на жухлой и водянистой почве, а вокруг - сотни распростертых зелёных полей и небольших лесков, разбавляемых десятками виноградных лоз. Его тень отбрасывается теплым светом из окон дома - эта тень ему не нравится: искаженная, огромная, устрашающая, словно вестник боли и смерти - словно тот, кем он так боялся стать всю свою жизнь, каждый раз цепляясь за слабый отзвук добра в опустевшем от насилия сердце.
Он ищет кого-то, желание найти в сердце перекликается с чужеродным и таким знакомым гневом, отголоском сожалений прошлого. Кого же он ищет?
Дождь падает градом на его плечи, вбивая своей силой ботинки в грязь; а ветер воинственно, недружелюбно хлещет его по бокам. Молния освещает темноту окрестностей винокурни, когда он поднимает взор: разряд тока проходит через него, разрывая потрепанное сердце.
Перед ним потерянный, напуганный до безумия, со слезами такими сильными, что видны даже в ливне - Кэйа - юный, семнадцатилетний. Его руки слабо держат меч, будто бы сомневаясь - защищаться ли, достоин ли он хотя бы шанса на спасение.
В ту ночь, Дилюк не только чуть не убил Кэйю; не только разорвал их глубинную связь и не только разрушил самое лучшее, что случилось с ним в его жизни. Он стал тогда для себя самым ненавистным человеком на этой земле; он обрек себя нести груз того, что никогда себе не простит.
- Люк... - слабое, тише падающих капель дождя, доносится из бледных, дрожащих губ.
За спиной Дилюка зажигается ослепляющий свет - и он знает, что увидит, если повернётся. Там встречают его собственные, наполненные ненавистью глаза. В этих глазах нет никакой осознанности, кроме первобытного гнева Мураты, заполнившего всё его естество - на эти ужасные секунды он лишь раб своей стихии, оказавшийся слишком слабым, чтобы противостоять ей.
Молодой мастер медленно, как подкравшийся хищник, вытаскивает из-за спины материализующий двуручный меч. Его не остановишь ни словами, ни действиями.
Ещё секунда - и по размякшей земле тот начинает разбег для удара на поражение. Рычит, словно тварь бездны, а не человек.
- Люк!
Инстинктивно, взрослая версия Дилюка бросается вперед, бежит со всех сил, падает коленями в грязь и крепко прижимает дрожащее тело к себе. Тот хрупкий в его руках - такими хрупкими могут быть лишь сломанные и смиренные своей судьбой люди.
Мальчик в руках вздрагивает, когда смертоносный клинок, объятый пламенем разрезает Дилюка практически насквозь - вздрагивает за него, потому что такая боль кажется Рагнвиндру ерундой по сравнению с безопасностью человека в его руках.
Уберёг.
Из него вырывается слабый выдох облегчения, из последних сил он целует успокаивающе мальчика в лоб, чувствуя подступающую черноту небытия в глазах. Ладонь в порванной перчатке скользит по чужим локонам, окрашивая в алый.
Юные ладони, еще без шрамов, опускают его на колени и касаются волос. Бирюза спадает шелковой занавеской и он вдыхает родной запах лилий, но вместо покоя чувствует прорезавшую тревогу сердце: трогательную нотку лилий перекрывает мерзкий смрад бездны.
Напрягает не слушающееся его зрение: напуганный, плачущий мальчик сменяется на Кэйю, окованного тонкой, непробиваемой королевской Хаенрийской броней - и как бы не отросли его волосы, как бы исказила проклятая сила и не заострились изящные черты лица - вся та же печаль плескалась, но не в глазу - в двух, разного цвета.
Точно - думает Дилюк свою самую последнюю, до умопомрачения смешную, мысль - точно, в Хаенрии нет ветра, ведь нет всевидящего ока Богов.
Туман мечты в древней империи грёз рассеивается вместе с изображением холодного, но всё такого же любимого - до невозможности прекрасного - лица в его сознании, поглощаемое тьмой.
Распустившиеся лилии в безжизненной почве овивают его ноги в прощальных объятиях.
***
- Всё в порядке? О чём он говорит? Какое такое всё? Его прикосновение; то, что он лежит в его постели; их переплетённые конечности и запутанные волосы; их переломанные и еле склеенные отношения, что вот-вот снова развалятся? Кэйю веселит неопределённость, в частности, то, как эту неопределённость Дилюк не замечает - а может даже трогательно игнорирует. Веселит настолько, что чуть не вырывается смешок из груди. Чуть. - Всё замечательно, - шепчет он в ответ, смывая озабоченность с нахмуренных бровей. Дилюк кончиками пальцев - нежно - очерчивает его черты лица, будто пытаясь выжечь у себя их в памяти. У Кэйи получается подавить дрожь, разлившуюся по всему телу. Потому что он ненавидит эту нежность. Он ненавидит, когда Дилюк нежен с ним - а он с ним нежен часто, как бы Кэйа не старался слизкими ухмылками и тонкими оскорблениями выманить внутреннюю горячность и злость Дилюка, тот всегда - упрямо, невыносимо - возвращается к этой разрушающей нежности. Нежности, что давно не стала принадлежать им, когда судьба раскрыла свои карты и запустила колесо необратимых событий. Кэйе больше нравится чувствовать боль - в пояснице, в содранных коленях, в синяках по всей коже и кровоточащих укусах. Потому что так боль выбивают все мысли, не позволяют думать о том, какой идеально парой они были - светом и тьмой, силой и мозгами, защитой и поддержкой, пламенем и его тенью. Не позволяет думать о неминуемой трагедии. Кэйа хочет, чтобы Дилюк приложил его затылком к спинке кровати; хочет послужить отдушиной накопленного стресса. Хочет принять на себя всё зло мира, лишь бы тот поднял на него руку. Он хочет, чтобы это всё кончилось, чтобы они не пытались вдохнуть жизнь в разложившийся труп. Если Дилюк убьет его здесь и сейчас - в темноте господской спальни, в тиши летнего вечера и беззвездной ночи - его не постигнет смертельная опасность из рук того, кого он так ошибочно любит; он продолжит жить в свету и славе, достойной всех своих достижений и похвал. Кэйа не хочет думать о том, как Дилюк выглядит над ним: с кожей, блестящей от пота; о алом шёлке волос, что подсвечивается мягким светом камина; о беспрекословной - несмотря ни на что - любви в его глазах и шепоте обещаний, что нарушил уже однажды, но не боится пообещать вновь. Ему нужны клыки, укусы и злоба, царапины и синяки, вывихнутые запястья и прокусанные губы, чтобы упасть бессильной куклой в теплых руках человека, что заслуживал всего на свете, но точно не жалкого лжеца. И из всего того, что заслуживает этот замечательный, восхитительный человек, Кэйа может предложить лишь мягкое и хрупкое, ничего незначащее, искренне надеясь, что этого хватит: - Если бы у меня был выбор, я бы выбрал тебя, - он не может ему преподнести ни луны, ни солнца и ни всю чёртову Селестию вместе взятую; он может лишь предложить себя и свою проклятую душу, - всегда.***
Огонёк жизни предначертанного героя потухает в трепетных объятиях аномалии и лепестках его любви, что должна была быть уничтожена законом вселенского порядка. Разве добро не всегда должно побеждать зло? - Прощай, любовь. Полноправный король Бездны смаргивает его последние слёзы за предстоящий период правления - за его спиной тысячи и тысячи воинов оклеветанной родины, страстно жаждущих отомстить и вернуть себе право свободно ходить по этой земле. Ужасное эхо раздаётся его собственным голосом: - Я буду гореть за тебя.
