бог умер

St John Passion, BWV 245, Part 2: No. 37 «O hilf, Christe, Gottes Sohn»

там он родился. из трепетной бусинки церковной свечи, путеводной нити в полутьме старой церкви, где только тухлая древесина брюзжит под каблуками и бабушкин шепот ватой скребётся в ухе; из огонька, что поедает позолоту на обезличенных образах, взглядом застрявших в мире недосягаемом и вечном; из паутинок дыма, что щекочут нос; из порыва вылезти наружу и спастись — из этого россыпь огоньков обрушилась стеной огня. огонь всепожирающий. он кронос — сдирает кожу желтыми зубами, слизывая языком стекающую по подбородку кровь, жрет сырую плоть. и крики, крики, крики. бешеная тошнота пробивает, хочется сожрать собственный язык, лишь бы отбить желание заплакать. но он расстроится, если начать плакать. а что если и с собой заберёт в свое царство полыхающей злобы и ярости? забудь ярость, забудь злобу, забудь боль. спрячь, забей, уничтожай в зачатке, чтобы не было хуже, чтобы не заметили, чтобы отпустили. бабушкино смирение передавалось с ее домашним квасом, разливалось по венам, тушило огоньки — единственное живое и постоянное во всей ее воцерковленности и праведности. бог простит. бог накажет. бог их покарает. одно и то же, одно и то же, каждый раз, пока сидел порванной куклой из маминого детства, с черными пуговицами и ртом, зашитым нитями страха и отчаяния. тряпка, тряпка, тряпка. как дать отпор, когда кожу резали удары, а лицо царапал запах спирта из родных ртов, что когда-то целовали нежно новорожденного? куда и к кому бежать от барака, где стены сальные от вони прелых тел, где по собачьи тявкают черные рты и красные рожи уродливо надуваются под градусами? куда, если везде одни стены из отстраненных безразличных глаз. где бог, бабушка? когда он спасет? но у нее не было ответа, в ее бархатной покорности из старых книг с картинами эрмитажа, лувра, из настенных ковров, из музыки с тысячью голосов и инструментов, из серванта с гравированными стаканами и блюдцами, из рассказов о другой жизни, высокой, прекрасной, свободной, с ледяным хрусталем банкетных залов, с костюмами и платьями. в ее покорности царствовало время и гниль болезни. она плесенью покрывала органы. не пошла бы она никогда встретиться лицом к лицу с прошлым, с ошибками, не решилась бы забрать, спасти, убежать подальше. только молиться, молиться, молиться и виновато смотреть на лиловые кляксы на белой детской коже. говорила прятать гнев, простить. «пусть злится та ворона на подоконнике, отдай ей своего дьявола. впусти в себя бога.» он отдавал, пока птичьи чёрные глаза отражали вечернюю лампу, жёлтым огнём церковных свечей горели в темноте вечера, пока кости ломило от боли и слёзы выжигали глаза. один взмах крыльев — и наступает её спасение. трясина впилась в их тела, и они тонули в стигийском болоте, ногами и руками царапая лица, толкая друг друга в отторжении себя и своей судьбы, в которую они кинулись сами. а птице дарованы крылья, и она взлетает туда, где нет ни вечных ссор, ни боли, ни предательства. туда, где венера выходит из пены, где адам соприкасается с всевышним. она взлетает — со взмахом вся ее боль спадает с крыльев и градом искр обрушивается на мир. бабушка исчезла как и жила — в эфемерном дыме ладана и церковном пении. и в тёмном зале желтых рук, пустых взглядов перед ним тысячи вороньих глаз горящих свеч смотрели в прямо в душу. они высасывали боль, жевали страх как камень, и крошки бились о самое дно, отзываясь эхом молитв и голосов. с ней в могилу ушёл и её блестящий прекрасный мир, который она ему пророчила. «ты достоин этого. ты будешь лучшим из всех.» с её миром ушёл и её бог. как было написано в одной из книг у неё на полке — бог умер. он жил в её неумелых руках, в её интеллигентности и неосторожной заботе, в мире чистотой красоты, безгрешной праведности. и умер. в церкви больше не было ничего, кроме стекающей на пол боли, и отдавать её всю оставалось только воронам. к бабушке больше нет дороги, закрыт пут к чистилищу, развеян прахом по воздуху иллюзорный мир, и остаётся только падать и падать. ад стал миром. или же он был им всегда. правила, которые зачитывал в интимном шёпоте поп — не важны, глупы, иначе бы работали, иначе бы все жили по ним и не причиняли боль. защитили. есть только свои правила, а рай, если и будет, то только построенный собственным потом. можно ли попасть в него не отрекаясь от прошлого? от дома, где всё вверх дном? где от собственной беспомощности зубы ходуном ходят? «нельзя» промелькнуло среди хаоса горячего как воск страха — он разливался по телу, забивался в горло, перекрывая крик, пока бутылка двигалась навстречу, наплавляемая чужой рукой. стекло врезалось в голову и вскрыло ящик пандоры, откуда в последнюю секунду перед небытием вылетел ворон, чтобы обрушить всю подаренную ярость. он родился. мираж — его лицо виднелась в буром пламени, где пьяные, брошенные, из грязного мира догорали и исчезали навсегда. может, бога и нет, ему вкололи раскаленный нож в самое сердце, оставив лишь тень. но есть покрытый перьями жар, он хохочет навзрыд и пускает клубы дыма в небо. дышать, однако, становится легче.