Ты — самая вкусная сладость

      Вечер в Ли Юэ разливал по мостовым тёплое золото фонарей и длинные, бархатные тени. Завершив необременительные поручения Гильдии, Юнру направилась в ресторан «Народный выбор» — усталость от мелких забот приятно было смыть чашкой ароматного чая. Воздух был наполнен аппетитными запахами и негромким гулом бесед, но взгляд девушки сразу выхватил из полумрака дальнего угла одинокую фигуру.       Это была Гань Юй. Она сидела, сгорбившись над чашкой, и её знаменитые волосы цвета лунного света на фоне тёмного дерева казались призрачным сиянием. Что-то щемяще-одинокое было в её позе, заставившее Юнру замедлить шаг.       Не раздумывая, она пересекла зал.       — Гань Юй? Всё хорошо? — её голос прозвучал тише обычного, чтобы не спугнуть.       Адепт Цисина вздрогнула и подняла глаза. В её взгляде мелькнула привычная тень печали, но тут же её сменила тёплая искорка узнавания.       — Юнру… Здравствуй, — её голос, всегда тихий, сейчас звучал чуть сипло, будто от сдерживаемых эмоций.       — Не помешаю? — Юнру жестом указала на свободный стул.       — Нет! Нисколечко, — Гань Юй даже сделала небольшой, суетливый жест, будто расчищая пространство. — Прошу, присаживайся.       Юнру заказала себе сок, и наступила короткая пауза, наполненная тихим гулом ресторана.       — Ты ничего не ешь? — спросила Гань Юй, с лёгким беспокойством разглядывая подругу.       — Я не голодна, — улыбнулась Юнру и поймала себя на мысли, что не может оторвать взгляд от её лица, озарённого мягким светом лампы. Самым сладким угощением в этой вечерней трапезе было для неё присутствие Гань Юй.       Они вышли на улицу, когда ночь уже полностью вступила в свои права. Воздух остыл, стал свежим и прозрачным, а звёзды над гаванью Ли Юэ мерцали, словно рассыпанный алмазная пыль. Они шли рядом, и их плечи иногда почти касались. В тишине, нарушаемой лишь их шагами, Юнру набралась смелости.       — Гань Юй?       —Да? — та повернула к ней голову, и лунный свет серебрил её ресницы.       — Почему в твоих глазах так часто грусть? — спросила Юнру мягко. — Мне бы так хотелось это понять. Только, пожалуйста, не отвечай, если не хочешь.       Гань Юй замедлила шаг. Она смотрела куда-то вдаль, на тёмную гладь воды, и её лицо стало откровенным и беззащитным.       — Мне иногда кажется… что я вечный посторонний наблюдатель. Что я смотрю на жизнь людей из-за толстого стекла, — её голос едва был слышен. — И что никто никогда не захочет подойти к этому стеклу достаточно близко, чтобы разглядеть то, что за ним. А один человек… его присутствие причиняет особую боль. От неё здесь так ноет, — она прижала руку к груди.       Слова повисли в холодном воздухе. Юнру остановилась. Не думая, повинуясь лишь порыву, который оказался сильнее всякой логики, она мягко обвила рукой талию Гань Юй, притянула её чуть ближе. В её улыбке не было ничего веселого — только нежность и понимание.       — Стекло можно разбить, — прошептала она. — Или просто обойти.       И прежде чем страх или сомнение могли остановить её, она наклонилась и коснулась её губ своими.       Ночь вокруг замерла. Свет фонарей превратился в размытые золотые сферы, а мир сузился до точки этого прикосновения. Губы Гань Юй были прохладными и удивлёнными, и на вкус — сладкими, словно желе. Сердце Юнру колотилось так громко, что, казалось, его стук слышен на всей набережной. Она чувствовала, как дрожит Гань Юй, но через мгновение та ответила — неуверенно, робко, но ответила на поцелуй, и её пальцы вцепились в складки платья Юнру, словно она боялась упасть или улететь.       Когда они наконец разомкнули объятия, между ними повисло облачко пара. Гань Юй смотрела на Юнру широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, страх и первая вспышка счастья. Её щёки пылали румянцем.       — Я… — её голос дрожал, и она попыталась сглотнуть. — Я люблю тебя.       Юнру рассмеялась, тихо и счастливо, и прижала её лоб к своей щеке.       — А я тебя, — выдохнула она, — ещё сильнее.       И тогда Гань Юй тоже рассмеялась — тихий, чистый, освобождающий звук, который растворился в ночном воздухе Ли Юэ, унося с собой часть её одиночества. И впервые за долгое время её сердце билось в унисон с другим — не в такт печальному маршу, а в ритме надежды.