Зверь

Из отдела по борьбе с наркотиками внезапно уволились один человек и два оборотня. Главный судмагмед ушел в запой — говорят, гоняет теперь чертей из-под кровати и шмаляет из нелегальной мелкашки по крысам. А все потому, что на службе доблестной полиции, которая всех бережет, с некоторых пор числится фигура крупного пошиба — кармический палач. Усманов собственным небритым персонажем. Котика зудит в уши, что надо убрать щетину, потому что колется, но Усманов каждый вечер с трудом доползает до кровати, а утром всегда опаздывает, и трехдневная щетина превращается в пятидневную. Котика дует губехи, но все равно лезет целоваться — это он любит. Правда, за два месяца, как он переехал в хату Тэма, они так ни разу и не перепихнулись. Некогда. Ранее днями спавший зверь, почуяв свободу, почти не спит, выискивая следы во тьме подворотен и одному ему знакомые запахи. Котика тоже не спит сутками, днем готовясь к экзаменам, а ночью таскаясь с ним, как поручил Амвросий. — Ты его якорь, — сказал тогда, в кабинете полковника, профессор. — Держишь его в нашем мире и не даешь потерять разум, он слышит тебя и понимает, даже когда не человек. Желательно, чтобы ты был рядом постоянно, иначе у него есть шанс свихнуться. Видимо, были у тебя в роду не только наги, мальчик. Кто-то из древних. Котика не помнит, кто его папка — мать не любила эту тему, да и к самому Котике относилась прохладно, отчего он делал вывод — либо ее изнасиловали, либо обманули, и рану эту не расковыривал. Поручение Амвросия больше походило на приказ, и Котика в тот же день переехал к Тэму. — Жалованье маленькое, — бубнил тот, наблюдая, как он рассовывает по мусорным мешкам найденный в его квартире хлам. — Нахер тебе это надо? — Ты сам сказал — переезжай, — заметил Котика. — Не пизди теперь. Тэм боится сойти с ума, хоть и скрывает это. Делает вид, что Котика ему только для контроля зверя и разрядки человека. Ему кажется, что у него это получается, на что Котика только хмыкает и готовит ему лагман на ужин. — Древние боги, домашняя жратва! — хватается за ложку Усманов, и Котика улыбается уже «вслух», не таясь. На новой работе к нему относятся настороженно, некоторые с презрением, ведь своей развязности в жестах и мимике Котика не скрывает и не собирается, как и менять стиль в одежде. За шорты и растянутые футболки ему даже замечаний не прилетало от полковника, ведь Амвросий запретил строить их с Усмановым «рабочую двойку». Но находятся и непонимающие. — Усманов не узнает, да ты чо ломаешься, — жарко шепчет ему в ухо оборотень из отдела работы с документацией, зажав Котику между стеллажами в архиве. — Отсосешь мне, а я тебе ту папочку из закрытого доступа дам, м? — Милейший, да у вас ворарефилия, это я вам как специалист говорю, — не пытаясь отцепить его, произносит Котика нараспев. — А чойта? — недоумевает оборотень. — Срамная болезнь? — Нет, желание быть съеденным. Котика улыбается, обещая глазами совсем не то, что на словах, и работник архива понимает это по-своему, наглаживая его бедро: — Это кто это меня хочет съесть, ты? Котика переводит взгляд ему за спину и чувствует, как холодеют чужие клешни на его коже, а спустя секунду между стеллажами никого, кроме него самого и Усманова с черными глазами василиска, нет. — Достал доки? — спрашивает тот спокойно, но белок глаз остается черным, только радужка серебрится сталью. — Думаю, что да, — отвечает Котика, отлепляясь спиной от полок. — Пошли, заберем, я еще хотел ванну помыть сегодня. Усманов, если завалится спать раз в несколько дней, храпит, как сука. Котика пихает его в бок локтем, потом ногой. От злости трахаться хочется еще больше, но приходится терпеть — пусть выспится. Это нужнее. Они и так столько дней бродили в поисках насильника, который нападал на поздних прохожих и душил потом в парке, мальчик, девочка — не важно. Насильник был всеядный, без характерного индивидуального почерка, искали его не первый месяц, а зверь нашел за два часа, сорвавшись с места за сквером в спальном районе. Котика бежал следом, пока не начал отставать. — Стой, блядина ты, — согнувшись и держась за бок, сказал он в темноту. — Я так сдохну скоро с тобой! Когда он догнал зверя, тот был ужасно занят, раскидывая части внутренностей, которые утром придется снимать с верхушек деревьев. Котика, вроде привыкший к этому времени, молча блевал в кустах неподалеку. Но то было, кажется, пиздец как давно. Сейчас Котика не верит, что когда-то жил не с ним: перемыл всю Усмановскую хату, выбросил ненужное, затарился продуктами на выданные средства, и чувствует себя как дома, учитывая, что настоящего дома у него почти и не было. Натаскал Тэма чистить зубы не когда вспомнит, а два раза в день, а жрать еще чаще; стирает-убирает-готовит, как енот-полоскун, оправдывая Амвросьевское «из шлюх получаются хорошие жены». Он и сам рад, что кому-то нужен настолько, что фильм ставится на паузу, когда он выходит отлить, и Тэм сидит перед компом, пялясь на стоп-кадр. Что еще, по сути надо?

***

— Сурик пропал, — сообщает полковник, вызвав их с утра пораньше в кабинет. — Борискин напарник. Отправили в городишко провинциальный проверить, как там обстоят дела, потому что никто на связь не выходит, и — тю-тю. Третий день не отвечает. Езжайте, командировочные я уже вам выписал. — Борискин напарник? — тянет Усманов задумчиво. — Ну так пусть Бориска и едет. Хули… — Тэмир, — веско произносит полковник, и этим все заканчивается, не начавшись. Котика перестает раскачиваться на стуле и лупает своими глазищами. Смешной он, когда растерянный — нагнуть и выебать. Конкретно эта мысль посещает Тэма все чаще, почти постоянно, и он не понимает, почему до сих пор этого не сделал. Не похоже на него. — Чо ты, голубь, — усмехается Тэм, хлопая его по коленке. — Брей ноги, гладь трусы, в командировку едем. — А я… Мне… — Отставить! — рявкает полковник, зыркнув на обоих. — Чтоб к вечеру доложили о ситуации. Ехать часов шесть. До городишки у моря они добираются за пять, и два из них льет такой дождь, что не видно ни черта. Котика всю дорогу дует губы. — Я думал, мы сегодня пиццу пожрем вечером. — Завтра уже, — отвечает Усманов, зевая. — Видишь, какая засада. Обратно я по такой погоде не поеду, ночевать придется. Сходим в участок, узнаем все, и — баста. За пару километров до поворота с указателем машина садится на брюхо — дороги размыло, и чем больше буксуют, тем больше садятся. Усманов, побарабанив пальцами по рулю, говорит, что до города придется идти пешком. — Такой ливень, — отзывается Котика. — Фу. Так и знал, что случится херня. — Вспомни, в какой стране мы живем. Херня — наш образ жизни. По ливню они тащатся так долго, что и привычный ко всему Усманов матерится, не прекращая. Куртку он отдает Котике, который шлепает следом по лужам, и кажется слышно, как стучат его зубы. Городок вываливается перед ними как скользкие внутренности из брюха на столе мясника, такой же мокрый, блестящий и мерзко пахнущий. Воняет гниющей рыбой, водорослями, помоями, забитой канализацией и еще полусотней плотных запахов, которые не смог окончательно прибить дождь к отполированному башмаками камню. Узкие улицы безлюдны, сиротливо маячат выцветшими, разбухшими от воды вывесками, чернеют покрытым слизью камнем покосившихся домов. В окнах нет света. — Как-то тут неприветливо, — замечает Усманов. — Пошли в участок. Котика трясется, как фигурка из пружинок, подвешенная на зеркале в машине Тэмира, загребает лужи кедами, превратившимися в тряпку, и зыркает из-под прилипших ко лбу волос крайне раздраженно. До участка, путь к которому заранее отметили на карте городка, двинулись прямой дорогой, через маленькую рыночную площадь, и если отсутствие людей можно было оправдать присутствием дождя, то зрелище, поджидавшее их, заставляет Тэма остановиться посреди прохода между уличными прилавками. На некоторых из них лежит рыба в ящиках, мелкая и крупная, но в целом — дохлая. Настолько, насколько может быть дохлой пойманная рыба — в зеленых пятнах гнили, покрытая, несмотря на дождь, жирными сизыми мухами. Кое-где под разодранной тканью навеса виднеются акульи плавники также не первой свежести, забитые илом раковины моллюсков, обглоданные хребты. Кажется на миг, что мелькает отрубленная человеческая ступня, но Тэм моргает и видение исчезает. — Пошли уже, а? — зажимая нос, ноет Котика. — Что за мерзость! Участок они вскоре находят, но он не работает — дверь и окна заколочены досками, от стекол остались только косые осколки по раме с бурыми потеками. Странный цвет. И хотя вокруг ни души, Тэм затылком чувствует, как за ним следят. И впервые за все время своей службы чувствует настоящий, кристаллизованный привкусом крови во рту ужас. Будто смерть — не самое страшное, что может предложить ему это место. Наверное, поэтому Котика кажется вдвойне несчастным на фоне этой помойки. — Знаешь, вернемся сюда утром, — говорит Тэм. — Ночевать здесь не стоит. — Бля, обратно переться! — Котика выжимает влагу из волос. — Отстойное место! Что, интересно, случилось с участком? Может, у них какая-то эпидемия? Массовое проклятие? — Не знаю, но лучше шевели булками. Котика теперь тащится впереди, а Усманов сзади, то и дело оборачиваясь, но первое движение все равно обозначается не за спиной, а метрах в десяти перед Котикой. — Это что за хренотень? — поворачивается к нему тот, и Усманов тоже замечает, как колышется между домами фигура в плаще. Он приглядывается — вроде человек, только идет как-то странно, как будто ноги переломаны в нескольких местах. Принюхивается — пахнет только рыбой и водой, а человеком — только Котика. — Уважаемый! — окликает фигуру он, и та замирает, но в следующий миг начинает двигаться быстрее, шлепая по камням так, точно идет босиком, это Усманов слышит как раз очень отчетливо. — Что здесь произошло? Где все? Почему город пустой? Из чернильности улочки выползает нечто, больше похожее на зомби, от человека только очертания. Вместо ног — корневидные отростки. Щупальца. От фигуры разит лютым желанием сожрать печень теплого пока еще и недоумевающего Котики, а следом и Усманова, который, очнувшись, выхватывает из кобуры табельное и целится в голову нового знакомого. — Стоять! Подойдешь — маслину словишь. Башку вместо сита будешь использовать, — предупреждает он, но фигура продолжает ползти, и палец давит на курок. Из головы с мерзким шлепком вываливается приличный кусок непонятного чего — студень какой-то, только горожанину похуй — он ползет. Тэм всаживает в него еще несколько пуль, потом понимает, что дело-то полная дрянь. Из всех щелей разом начинают переть такие же твари и что-то бесформенное, темное, провонявшее рыбой и тиной. — Бля-а-ади-и-ина! — воет Котика, схваченный за руку и бегущий рядом с ним. — Нас выпотрошат, Конфетка! Как карася разделают! — Заткнись, пока я сам тебя не разделал! Укрыться удается только в доме за рынком, за каким-то административным зданием, со всех сторон обнесенным забором. Усманов задвигает вход металлическим шкафом с коробками, а снаружи, за дверью, шарахаются, ударяясь о стены и прилипая к ним присосками и языками, гостеприимные горожане. Котика плюхается задницей на стол — ноги его не держат: — Вот и подохнем тут, если не от них, то от воспаления легких! — Не факт, — отвечает Усманов, садясь рядом и стаскивая рубашку. — Давай тоже снимай, мокрое не суши на себе, так еще холоднее. Давай ко мне, я горячий. Никогда не мерзну. Котика сначала смотрит с недоверием, но футболку снимает и, выкрутив, вешает на спинку раздолбанного кресла на колесиках. Тэм раскидывает руки и к его груди тотчас прижимается словно не Котика, а ледяная гранитная глыба. — С-с-с-сука, — произносит тот непослушными губами и льнет щекой к его ключице. — Все хорошо, конечно, — устало вздыхает Тэм. — Но почему я не трансформируюсь? Они же явно не праведники. Я теперь уверен, что мне не показалась отрубленная нога среди рыбы. Почему я остаюсь человеком? — М-может, потому что у них нет души. Ты в-ведь к-кармический палач. А к-какая карма, если нет души? — Куда же они ее дели? — П-продали. Демонам. Я видел з-знаки на стенах, думал, показалось. Эти люди, — Котика тоже вздыхает, отогревшись, — поклоняются морскому дьяволу. Они отдали вечную часть себя в обмен на вечную жизнь здесь. — Такое возможно? — Как видишь. Зря мы сюда приехали. Бориска теперь точно без напарника остался, и нам не выбраться. Тут вечная ночь, это их царство, они будут ждать, пока мы выйдем. Или подохнем от голода. Усманов прижимает к себе живое человеческое тело и ему страшно. Да, он взрослый и опытный, повидал дерьма на своем веку, может, не так и жалко будет помереть. А этот — что? Только по рукам и таскался, только не по тем, что надо. — Так, давай, напяливай обратно свое шмотье, — говорит Усманов, отдирая от себя его пальцы. — Я сейчас открою дверь, а ты… — Ебанулся? — Слушай! Я открою дверь, а ты беги к машине. Закройся и сиди, жди меня. Если не приду — вызывай подмогу. Пусть зачистят тут все под ноль, понял? Понял, спрашиваю? Котика медленно кивает, и тогда Усманов подходит к двери и прислушивается к скрипу, дыханию и затаившимся шорохам снаружи. В магазине еще половина патронов.

***

Котика бежит по лужам как школьница, размахивая руками, смешно вскидывая коленки и зажимая иногда уши ладонями, чтобы не слышать топот за спиной и хлопки выстрелов. Удивляется, что в самом деле добежал до машины и даже не выронил ключи, запирается, как велел Тэмир, обхватывает колени руками и раскачивается взад-вперед. Зубы стучат и он, кажется, разодрал где-то локоть. За стеклом все тот же дождь, темень, а Тэмира все нет. Вот он умрет, что будет делать Котика? Они даже потрахаться не успели. Котика истерично хихикает, потом вытирает сопли рукой, бьется лбом о стекло и совершенно не помнит, сколько прошло времени, прежде чем у машины вырастает черная фигура, по глаза залитая чем-то бурым и грязным. — Да заткнись ты уже, — хрипит Усманов и падает на сиденье, когда Котика догадывается открыть дверцу. — Чего ты орешь? Блядь, заебало все. Отпуск, нахуй. Пусть хуй сосут у пьяной обезьяны, хер я еще поеду куда. Еще и тачка села, сука! Давай я подтолкну, а ты попробуешь вырулить? Оказавшись дома, они вместе стоят под горячим душем лицом к лицу. — Ногу прокусили, — говорит Тэм. — Залепишь мне потом? — Как потрахаемся, — заторможенно моргая, отвечает Котика. — Или я свихнусь. — Отличная идея.