M E R C Y

Зима выдалась лютой. Ветер часто выл в лесных ветках и трещал деревьями, будто злой великан, которому неймётся всё сломать, скрутить в тугой рог и уничтожить. Земля покрылась толстой коркой льда, а потом и шапкой из снега. Вьюга била в стены домов еженощно, словно с приходом тьмы зверела — и когда мгла укрывала Сентфор, все прятались по домам до прихода нового дня и без нужды по улицам не ходили. Хейле было тяжко. К Фавну теперь как раньше не побегаешь, она под приглядом каждую минуту. Но разлука частенько друзьям совсем не вредит, а даже помогает скрепить дружбу ещё теснее. Спозаранку, если удавалось, она бежала к его амбару. Наспех, но крепко обнимала за косматую широкую шею и оставляла узел с едой: она не понимала, как так выходило, что узел был маленький и несытный, а Фавн рос и крепчал. Она не знала, что он тренировал свою магию на той скудной пище, которой приходилось довольствоваться. Никаких чудес в Сентфоре с начала зимы больше не было. Куры неслись как полагается, у коров надой не увеличился, стада больше не падали замертво прямо у лесорубочных дорожек. И сентфорцы снова затянули потуже пояса. На Рождество дома у Хейлы мать испекла пирог с творогом и пирог с почками. Это, да ещё печёный картофель — вот и вся праздничная трапеза. Семейство дождалось первой звезды, чтобы, как положено, сесть за стол и насладиться беседой друг с другом и едой. Дорогих подарков не было, но всё равно они приготовили хотя бы что-то: малышке — новую куклу в симпатичном чепце и шитом кантом платье, Хейла сама её сделала, и капор. Матери — заячьи рукавицы. Братец получил, наверное, ценнее прочих подарок: отцов чёрный кафтан, который теперь был ему впору. Хейле мать подарила свой серебряный браслет, который она уже не могла носить из-за располневшего с возрастом запястья. Хейла защёлкнула его на руке и полюбовалась, поднеся ладонь к свече. Кожа в свете огня казалась прозрачно-оранжевой, будто озарённой пламенем изнутри. И она радостно улыбнулась и подумала, что теперь осталось только проведать Фавна — и будет счастлива! Когда все уснули, да так крепко, что даже на её тихий зов не откликнулись, Хейла быстро надела прямо на домашнее платье накидку, капор и башмаки, взяла кусок пирога, припасённый за ужин, и в крохотном пристрое подняла половицу, достав оттуда что-то, завёрнутое в старую суконную тряпку. Подарок. Бежать отсюда до амбара недолго, но по глубокому, рыхлому снегу всё же. Она вышла из дома и крадучись двинулась вдоль бревенчатой стены. Ночь обступила со всех сторон, стояла звенящая тишина. И вдруг в темноте ожили два жёлтых огня. Хейла отшатнулась и невольно вскрикнула, ударившись спиной о поленницу. Огни росли и высились, пока не стали выше неё, выше отца, выше брата, выше кого угодно в Сентфоре. Облако пара выдохнули прямо в лицо. До ноздрей донёсся запах козлиной шкуры, лесных трав и терпкого мужского пота. Облегчение пополам с тревогой накрыло Хейлу с головой. — Не шуми, — тихо сказал Фавн. — Я ненадолго. — Лучше бы вообще здесь не появлялся! — прошептала она в ужасе и заозиралась, сжав плечи. — Ты зачем пришёл?! — Соскучился, разве непонятно? — непонятно, он шутил или говорил правду. Но так или иначе, Хейла осуждающе сложила руки на груди. — А если заприметят? У людей глаза цепкие… — Не такой ночью. — И всё же присядь ниже к земле! Фавн выдохнул из ноздрей густой пар, но покорился, послушно присел и сгорбился, отчего холка его вздыбилась клокастой шерстью с талым снегом, забившимся между волос. — Довольна? — прорычал он, и Хейла улыбнулась в ответ и присела тоже, очутившись прямо перед его лицом. — Очень. А буду ещё довольнее, если скорее к себе воротишься. Опасно тебе здесь показываться. Ладонью она провела по изгибу крепких рогов, откинутых назад витой лентой, и Фавн тихо поднял глаза на неё — ясные, золотящиеся тусклым светом, будто угли, потревоженные в костре и вспыхнувшие россыпью искорок. — Раз нельзя, я буду скор, — промолвил Фавн и вынул из-за своей повязки на бёдрах тканевый свёрток, перетянутый неожиданно крепкой хмельной лозой. Хейла изумилась, откуда она взялась сейчас, зимой, в пургу… здесь, в Сентфоре. — Это тебе на память. Она изумлённо вскинул брови. Фавн добавил: — Обо мне. Лоза не желала рваться или сползать. Тогда Фавн поддел её острым когтем, заставил лопнуть — и Хейла медленно развернула тряпицу, расширив глаза. На взрезанной мозолями и шрамами ладони у Фавна лежало искусно вырезанное из дерева кольцо, изображавшее витой бараний рог. Каждая грань была так отполирована, словно делал это настоящий мастер. Снежинки падали на руку Фавна и не таяли, оседая на короткой шерсти, которая только-только начинала отрастать. — Надень, — выдохнул он. — На безымянный палец. Как захочешь увидеть меня, перемени на мизинец и поверни. Хейла непонимающе нахмурилась. Фавн серьезно добавил: — Я сразу приду. Но никому носить не давай. Только для тебя это кольцо. Ночь была тихой, пасмурной. Тучи то наплывали на огромный лунный диск, то удалялись. Чёрный покров застлали тучи, из которых сыпал снег. Мороз стоял такой, что сугробы все переливались, будто сотканные из тысячи искрошенных драгоценных камней. В сверкании морозистых сугробов Хейлу постигла страшная догадка, и она немеющими губами спросила: — Куда же ты собрался сейчас? Фавн молча повернулся к тёмной кромке леса за последними домами Сентфора. И Хейла запнулась, кивая. — Понимаю. Тебя тянет домой. — В родные чертоги, к пеплу и костям моих братьев, — низко зазвучал его голос, и жуткое лицо древнего бога, искажённое зубастым оскалом, смягчилось. Он протянул руку и большую ладонь положил на щёку своей единственной подруги, что осталась у него из всех ныне живущих. — Я привязался к тебе, мышка. — Я тоже привязалась к тебе. — Призналась она грустно. Пусть их встречи были коротки, но они наполняли каждую теплом. Пусть они казались слишком разными, но суть их была проста и похожа. Пусть они были врагами, но каждый из них кого-то потерял. Совсем как в старом амбаре, Хейла всхлипнула и бросилась на грудь другу, понимая, что он должен уйти. Она не беспокоилась за него: Фавн выживет в лесу, она выходила его и поставила на ноги. Пришло его время покинуть чужой мир, где каждый день рискует раскрыть себя другим и погибнуть. И ум её понимал это, но сердце принимать не хотело. Она сжала его так крепко, как могла, а затем почувствовала и себя в тёплых мощных руках. Когти мягко сомкнулись у неё на макушке, его ладонь была размером со всю голову — но Фавн бережно погладил и отпустил, касаясь не сильнее, чем крыла бабочки. — У меня нет волшебного подарка, — Хейла отняла лицо от его груди и вынула из кармана накидки свой свёрток. — Есть только такой. Фавн сжал в ладони свёрток и улыбнулся. Других бы улыбка эта напугала, но Хейла знала, что он был хоть обликом суров, а сердцем добр. Фавн срезал бечеву, лицо его смягчилось, а надменный взгляд под тяжёлыми веками потеплел. Он фыркнул, выдыхая пар изо рта и ноздрей, и Хейла рассмеялась. — Нравится? — Да. — Фавн накинул на запястье кожаный, неловко сделанный наруч и кивнул. — Безмерно. Не сниму вовек. — И покрестишься? — Так и быть, если не веришь! Маленькая зарубка острым длинным когтем прямо над сердцем заставила кожу припухнуть и покраснеть. Хейла бормотнула пугливо: — Дурак. И быстро, себя не помня, припала к царапине губами… Говорят, снегопад — это благодать Господа, которую он посылает с небес на грешную землю. Будто бы снег делает участь окованной холодом земли легче, а ещё — очищает чёрствые людские души. Быть может, это и правда. В ту снежную ночь не было никого счастливее Хейлы из Сентфора и Фавна, лесного сына, в ту рождественскую ночь. Двумя непохожими отражениями единого целого крепко обнялись они на прощание и горячо пообещали не покидать друг друга навсегда. Тонкая нитка связала одно сердце с другим. И бессмертное существо, выпрямившись во весь исполинский рост и стряхнув с рогов и косматых плеч снег, покинуло Сентфор, кажется, навсегда, унося с собой воспоминание о доброте и милосердии.

***

Минула зима и отшумела дождями и капелями весна. Переливами птичьих трелей и пышноцветьем трав сменилось лето. Грозы разлучали этих двоих ненадолго, гроз было мало: то охотники помешают уединиться в лесной чаще, то лесорубы зайдут слишком глубоко в чертоги Фавна. Всё, что могла Хейла — лишь убеждать его не мешать людям и не показываться им, пылко наступая на колосса и заставляя прятаться. К концу лета Фавн стал как раньше сильным и крепким. Перерубленная наискосок спираль у него во лбу сохраняла волшебные свойства, однако он не мог отныне колдовать в полную силу. Как сильно он был этим опечален и разгневан! Он думал, что исцелив тело, возвратит и былую мощь. Но никто больше не приносил ему человеческих жертв, и не из кого было ему пить годы. Он питался из природы, понимая, что долго на этом не протянет. Иссушал животных, птиц и деревья, с тоской думая о прежних временах, и отгонял смурную тень с волевого лица, лишь когда видел отраду свою.

***

Он протянул руку и помог ей подняться на поваленное мшистое бревно. Вложив пальцы в широкую ладонь, навсегда исполосованную шрамами, Хейла подобрала юбку и, легонько балансируя, вошла под высокую купель ивовой кроны. Нежные ветки и сочащиеся слезами листья она отвела рукой от лица. Фавн нырнул следом, согнув могучую спину и тряхнув рогами, в которых зацепилась ива. Он рванул шеей вбок, обрывая листву, застрявшую в завитках его рогов. Умирающие частички ивы с тихим вздохом отдавали ему последние капли своей энергии, вливаясь в фавновы жилы. — Каждый раз ты так! — улыбка озарила лицо Хейлы, а он лишь закатил глаза и приподнял верхнюю губу, обнажив высокие блёклые дёсны и острые длинные зубы. — Поди ко мне. Напевая себе под нос незамысловатую мелодию, она деловито оперлась одной рукой о его плечо, а второй распутывала ивовые плети. — Экий у тебя венок симпатичный. Ты прямо совсем как юноша. — Помолчи. — Фавн огрызнулся, хотя и обнял её под бёдра, обхватив рукой в кольцо. Так она смогла уже двумя руками убирать с его рогов листву. — А то что? — Хейла посуровела и сдвинула брови. — Забодаешь? Он с ухмылкой впрямь боднул её костистым лбом под грудь, сорвав с её губ заливистый смешок. Последнюю веточку, уже сухую и безжизненную, она сорвала с его рогов и бросила на землю, когда он подхватил её на руки, крепко сжал и заставил упереться руками себе в плечи. — Кого ты опять надула, чтобы сбежать сюда? — коротко спросил он, по-рысьи плавно двигаясь к стволу дерева и прислоняя к нему Хейлу спиной. Она опустила глаза, спрятала взгляд, пропустила между пальцами короткую шерсть на его плече — и прошелестела: — Брата. Он, к счастью, очень увлечён своей невестой. По осени задумались о свадьбе. Будет праздник… В голосе было много бесцветных обертонов, и Фавн задумался, отчего. Рука проскочила под юбку до косточек на бёдрах, он усадил её поверх себя и отодвинул кожаную повязку, креплёную на тугом широком ремне. — Не станешь печалиться, что брат женится? Впервые их самих свела вместе та пурга в последнюю рождественскую ночь, когда Фавн покинул Сентфор. Там, прячась за дощатой стеной дома, он навис над ней громадной тенью, заведя руку между ног и подымая тёплую юбку и накидку. В плотные гамаши Хейле уткнулся разгорячённый плотский узел, и он выдохнул пар ей в лицо так, что иней мигом стаял с ресниц и бровей. Короткое и неуверенное «подожди» утонуло где-то в жадном переплетении пальцев, бледных человеческих и гранитных, когтистых — фавновых. Рога оставили тёртые насечки, когда он лбом уткнулся над ней в стену и протяжно выдохнул, слишком громко, как почудилось — стоило её губам коснуться под его грудью и мазнуть ниже. Она думала, будет долго и мучительно, но оказалось иначе. Непонятно, смутно, больно и оглушительно, сладко в рваном сильном толчке и особенно — в дрожащем, опадающем мощном теле поверх. Она не поняла ничего, что случилось той ночью, но вернувшись в дом и ложась в кровать, прислонила ладонь к животу и поняла, что ощущает теперь странную, болезненно ноющую пустоту. Эта пустота исчезала всякий раз, как он был рядом. — Что мне печалиться? — пожала она плечами и ласково прихватила любовника за рог. С небольшим усилием потянула его — Фавн поддался и наклонил голову вбок, игриво блеснув жёлтыми глазами. — У меня разве нет других дел? И потом, он с ней будет счастлив, давно хотел жениться. — Счастлив — это хорошо? Он коротко толкнулся и вошёл наполовину, заставив её теснее обжать вокруг талии ноги. Плоть крепла и твердела, обжигая вспыхнувшее человеческое тело изнутри. Ивовые ветви дрогнули от толчка. — Человеку нравится быть счастливым. — Выдохнула она. — Глубже… Мышцы на его спине гладко прокатились под кожей, переходящей в уже отрастающую густошёрстую шкуру. Тонкие пальцы цеплялись за неё, дёргали жёсткие волосы, и каждый грубый рывок к себе Фавна дурманил, заставляя замирать в узкой и влажной плоти. — Моё счастье твоему не равно, — возразил он. — Да замолчишь же ты и займёшься делом наконец? — колени она плотно сомкнула у него на талии, ноги скрестила в лодыжках и прислонилась спиной к шершавому дереву, чувствуя, как ивовые слёзы упали ей на лицо, словно собственные, и соскользнули со щёк к приоткрытым губам, которыми она жадно прихватывала воздух. С усмешкой ей в обнажённое плечо, с которого Фавн стянул верх простого голубого платья, он прокатился внутри каждой взбухшей веной — они оплели уд , словно перетянули, заставляя пульсировать и терпеть, выжидать, пока девушка не забьётся маленькой и блестящей от пота рыбкой поверх него. Пока не выстонет в дрогнувшее и прижавшееся к голове ухо что-то, что только ему одному предназначено. И тогда, впиваясь глазами в её усталое лицо, опустевшее от нахлынувших чувств и удовольствий, он изливается и сам, впиваясь когтями в дерево и слыша его жалобный стон. Энергия перетекала из неё в него, из живой ивы — в них обоих. Наматывая на кулак тёмные волосы, Фавн уложил голову Хейлы себе на плечо и так же гладко, как вошёл — так и выскользнул, опустил длинную повязку. — Сон снова напал? — ласково спросил он. — Да… Всякий раз после она дремала, щуря глаза и прижимаясь щекой к его шее или плечу. Хейла и сейчас слабо кивнула. Она уютно устроилась в одной только его руке, которой он подхватил её как в люльку. Широко шагая по лесу, где он был всему хозяин, Фавн уносил её прочь из глубоких чертогов ближе к Сентфору. Залитые солнцем тропы оставались по другую сторону чащи. Фавн знал, что после полудня ей лучше не пропадать, иначе быть беде — и дома наругают, и смотреть косо начнут. Донёс до самого края той поляны, откуда начиналась лесная вырубка, и поставил на ноги, с улыбкой отметив, как они дрожат. — Когда вернёшься? — с тоской спросила она, разгладив кончиками пальцев хмурую складку между его бровей. Фавн лишь покачал головой. — Повернёшь колечко — я сразу явлюсь, — сказал он и нежно толкнул её от себя. — Беги теперь, мышка. До скорой встречи. — До скорой, Фавн, — эхом откликнулась Хейла и попятилась, выступая из ореховых кустов. С секунду он высился там, под древесными кронами — огромный, мрачный бог чёрных чащоб и топей — и только жёлтые глаза как искры лучины горели между веток. А затем он истаял дымом и пропал.

***

Прошла медленная седмица, и завершилась другая. Фавн бродил сперва по лесу и болотам, не зная отдыха творил магию где она была нужна, пил там, где её было в избытке. За маленькими делами он не забывал о Хейле, но, верно, она забыла о нём, раз не поворачивала колечко? На третьей седмице, как миновал последний летний месяц, каменное сердце Фавна дрогнуло. Он стосковался по ней и ходил как неприкаянный — мрачный сын мрачного леса, круторогая могучая тень, последний из оставшихся в живых. В деревню ему не явиться, это точно. Но близ озера, где она бывала часто, он гулял, ворожа чарами, чтоб не увидели его в пролеске. Её и там не было, но Фавн отчаянно шёл к старым тропам и застывал молчаливым столпом близ берега, наблюдая, как по ту сторону озера поблёскивают огоньки Сентфора. Где-то в этих домах — его душа. Он наблюдал и тем вечером за поселением. Нехорошее предчувствие шевелило на загривке косматую шерсть. Темно было кругом, пусто. Никого. Тревога заставила его выйти из леса и замереть против огней Сентфора, сузив глаза, и гадать, когда они свидятся с ней снова. — Никогда, — вдруг ответили ему. — В узилище она, — холодный, потусторонний голос послышался прямо за спиной, и Фавн медленно обернулся. За ним стоял покойник. То, что мёртв он был — этот черноволосый юноша — и чувствовалось, и виделось. Кожа блёклая и квёлая, как прелый сыр. Черты лица где раздулись, а где опали. Под одеждой черви обглодали рёбра, а челюсть оголилась. От него исходил сладковатый запах гнили. Фавн повелевал землёй и тем, что в ней, но не покойниками. — Всё потому, что ведьмой прослыла, ходят слухи среди тех, кто по ту сторону озера. Мол, в руках её цветы иначе пахнут, животные к ней идут спокойно. Захорошела очень, а всем отказывает парням. Не раз возвращалась с редкими лечебными травами, но беда случилась — у невесты братца её припадок сильный. И всё из-за Хейлы… Мертвец вошёл в воду по лодыжки и остановился в ней, зачерпнул в пригоршню песок. — Я уж жду её здесь две седмицы. Фавн похолодел. — Быть может, выдастся случай поутру помиловаться. Нравился я ей раньше. Но тот уже не слушал. Стремительно развернувшись, побежал обратно в лес, минуя хоженые тропы, и рявкнул, мотнув рогами: — Расступитесь! Со стоном разомкнули объятия сплетённые друг с другом древесные стволы. Всё живое прочь скользнуло в стороны из-под ног Фавна. В небе — там, где уже опустилась ночь — вспухла яркая белая вена, сверкнула вспышка молнии. А затем прогрохотал предвестником грядущей беды гром.