хризантема японская

дазай выглядит савано-бледной в своём белом свадебном платье. ком в горле чуи сползает ниже, царапая трахею изнутри противным стеклянным скрежетом. всё утро идёт дождь, и коё три раза выбегает из девичьей, чтобы принести дазай больше осторожных одеял, покрыть с головой. но дазай всё ещё безбожно мёрзнет, и коё снова накидывает на голову свой промокший насквозь платок, выходя за дверь. как только они остаются одни, дазай унимает дрожь в запястьях, поднимает взгляд на чую. тени, которые наложила с утра тучная погода, осыпались угольным оползнем ей под веки. чуя смотрит ниже глаз, на слипшиеся от туши короткие ресницы, голубую бьющуюся рядом с переносицей венку. дазай фарфорово молчит. чуе нечего сказать — ни единого слова. поздравления, соболезнования, вопросы — ничего. чуе неинтересно, с кем сегодня пойдет под венец дазай осаму, кто коснется её руки в надежде получить раскрытую ладонь, но встретит кулак. за день до этого чуя была уверена: дазай вырвется, спрячет под платьем обойму кукольного револьвера, острыми ногтями расцарапает священнику лицо, но сегодня, за пять часов до церемонии — чуя не чувствует ничего. дазай не чувствует тоже. дазай сглатывает и впервые за пять лет их знакомства отводит глаза первой. воздух сырой и жёсткий, чуя тянет его носом, чувствуя ноющую где-то в районе челюсти. дазай, будто чувствуя тоже, сжимает ладонью белёсое платье между колен. чуя думает, что в нём дазай выглядит ещё бледнее, чем без. что без чуи ей едва ли лучше, чем с. чуя устало и резко трёт лоб пальцами, пока мысли не перешли куда-то, куда им переходить не стоит. дазай портит свою строгую причёску. как вообще можно уложить стриженное по пьяни в чернильном подвале каре. — чуя рада? — слившимся с дождем шепотом. чуя хочет подавиться смешком, но ее смех слишком похож на хныканье, поэтому она молчит. полминуты на прийти в себя; десять секунд на придумать ответ. время просачивается мерзкой водой сквозь пальцы. в помещении стоят часы, дождь за окном образует дополнительную стену, внутри почти не холодно. чуя подкидывает немного дерева в сухой камин, а потом неожиданно для самой себя подходит к дазай вплотную. её белое платье мнётся и скрипит, зажатое между колен. дазай сидит на низкой табуретке, обложенная непреложными обетами, как в колыбели ребёнок подушками. чуя смотрит на неё сверху вниз, кладя руку на пепельную макушку. портит укладку сильнее. когда дазай поднимает глаза, чуя вряд ли может сказать, что бьёт сильнее: её взгляд или руки на пояснице. свои или её пальцы. будто стерев все византийские эпохи, дазай прижимается к её животу подбородком. чуе кажется, это почти объятия. — я убью его, — шепчет дазай одними губами, и у чуи есть вполне очевидная причина, чтобы сфокусироваться на них дольше, чем на секунду. — я убью его, потому что я отелло и гамлет. я леди макбет. чуя молчит, гладя дазай по волосам. сомнительно мягкие. — дай, пожалуйста, добро. чуя. хочется: снова сон, дазай, не задерживай внимание. хочется: забытая баюльная песнь на ночь, чтобы крепче спалось. хочется: светлых комнат лазаретов и ярко рыжих апельсинов на прикроватной тумбе. ярко-красных дазаевых губ. вместо этого чуя получает ножевое от взросления, и, казалось бы, куда может быть хуже. она не плачет, но впервые за пять лет их знакомства пытается звучать мягко. голос не слушается, выходит сдавленно и сухо. — они все любили, дазай. не лишай жизни, только потому что что-то встало на твоём пути. когда дазай отпускает её, чуе хочется выблевать из себя тянущее чувство вины, душащее диафрагму. дазай не выглядит разочарованно, она оценивает, принимает слова на веру. осознание царапает их обеих за самые нежные места тела и разума. чуя хочет, чтобы дазай снова её ослушалась. коё приходит с хризантемами. она говорит, это символ счастливой семейной жизни. чуя целует хризантему перед тем, как передать букет невесте и навсегда забыть её. дазай, несмотря на абсолютное безразличие, перед алтарём касается этой хризантемы губами.