Идеал рациональности

      — Сегодня попробуем без успокоительного, – сказала Луна, пряча взгляд в медкарте.       Правильно делала. Стенли, блядь, еле вилку держал.       — Успокоительного?! Да это были настоящие транки! – запричитала Шарлотта. – Называйте вещи своими именами, доктор Райт!       — Я здесь врач. И я называю вещи своими именами, мисс Бони, – она повернулась обратно к ослабшему Стенли, делая вид, что Шарлотты больше не существует во всей Вселенной. – Мы приняли решение не колоть вам сегодня… – она сделала над собой усилие, – седативные, но записали к психиатру завтра в двенадцать.       К психиатру. Конечно. Давайте сразу к пастырю на отпевание.       — Мне не…       — Я знаю, что вам не нужен психиатр, но ваше депрессивное состояние и панические атаки — симптомы, которые мы не можем игнорировать. Вы пойдёте к психиатру. Это не обсуждается.       На следующий день ровно в двенадцать часов Стенли размеренной трусцой престарелого инвалида, облачённый в цивильную спортивную форму, а не в больничную пижаму, мерил территорию госпиталя.       К психиатру Стенли, как вы поняли, не пошёл.       Странное дело, Шарлотта и Луна вели себя так, будто Стенли упал с паничкой день назад, но для самого Стенли прошли… Месяцы? Годы?       Он бежал то ли к светлому будущему, то ли от психиатрического диагноза, быстро вдыхая и выдыхая липовую патоку, чувствуя, как напрягаются мышцы, как импульс проходит по телу и выбивает муть из головы. Стенли без преувеличения сказал бы, что прозрел, вернул себе слух и трезвый рассудок. Да, давно пора было уговорить Шарлотту на комплект спортивной формы. Движение — жизнь, считали греки.       Движение — не получишь рецепт на колёса, считал Стенли.       То, что ему привиделось после дозы так называемого «успокоительного» больше походило на очередной бэд-трип, чем на обещанный покой. Отключался Стен с пустой головой. А затем началось странное. Он точно пришёл в себя, он точно находился в сознании, но он так же совершенно точно лежал не в палате, не в больнице и, похоже, даже не в Техасе.       Он проснулся в зябкой темноте. Ветер царапал тело. Скрипела древесина и хлестала листва.       Стояла беспроглядная ночь.       Каждой клеточкой кожи Стенли ощущал пронизывающий влажный холод. Пахло сыростью. Болотными травами и грибами. Стенли попытался встать и встал легко, но босые ноги тут же увязли в холодной болотной топи. Каждый шаг норовил стать последним. Двигаться приходилось с осторожностью.       Стен плохо видел. Он плохо понимал, куда идёт. И плохо представлял, где находится.       Он был до холодной дрожи наг и безобразно голоден.       Откуда-то прилетел отзвук крови.       Стенли принюхался, убедился, что ему не показалось, и сменил направление. Где кровь — там мясо. Где мясо — там тепло.       Голод и холод гнали вперёд. Стенли не понимал, сколько времени прошло. Солнце, где Солнце? Где восход? Ни Луны. Ни звёзд. Несметное количество часов Стенли прорывался через темноту. Всё тело: руки, ноги, живот и даже лицо — резали, протыкали острые ветви невидимых деревьев, тьма не уступала ни сантиметра, но запах тёплой крови тёк сильнее и сильнее.       Что бы там ни было, Стенли это найдёт. И Стенли это сожрёт.       Неожиданно за спиной прокатилось низкое рычание. Стенли резко обернулся.       Ничего.       Опять рычание. Уже сбоку.       Стенли присел и слепо заозирался. Он не понимал: здесь одна особь или стая? Он окружён или его только берут в круг? Вот бы был огонь. Вот бы было хоть что-то похожее на орудие или защиту.       Полагаться приходилось исключительно на силу рук. Стенли сжал кулаки — все пальцы подчинились приказу. Тогда Стенли понял, что левая рука снова цела. Если бы не холодный голод, Стенли бы признал, что он в лучшей, чем когда бы то ни было, форме. Он ощущал силу. Он мог побороться.       Очередное рычание раздалось так близко к лицу, что Стенли сначала схватил, а потом понял, что делает. Между бей или беги Стенли всегда выбирал бей. Может, поэтому он и стал снайпером, чтобы любители унести ноги тоже не избежали участи? Можно было бы, конечно, просто обзавестись хорошим дробовиком и не мучиться с настройками да оптикой… Не, так-то с дробовиком вообще всё понятно: повесил компас вместо прицела и наслаждайся, но Стенли же не умел искать простые пути, ему же подавай что-то поэлегантнее.       Под пальцами хрустнула чья-то кость. Тварь заскулила. Стенли вернулся в происходящее. Привычка отключать голову в критические моменты ощущалась странно, но Стенли знал, что не один такой. В бою не до размышлений. В бою не поднимаешься до уровня подготовки, а падаешь на дно инстинктов.       Инстинкты Стенли оказались сильнее.       — Lass mich leben, ich werde dir helfen, – неожиданно заныла тварь.       — Да пошёл ты, – усмехнулся Стенли, сжимая пальцы сильнее.       — Умоляю… Пощади…       — И что мне за это будет?       Стенли… прозрел.       Тьма рассеялась. Вокруг расширился лес, тварь в руке превратилась в большого косматого волка. А сам Стенли безжалостно сжимал ему горло аккурат у трахеи. Больно, наверно.       — Возьми…. возьми моё зрение.       Стенли моргнул. Моргнул раз. Моргнул два.       В лесу как будто взошло серое солнце.       Ну, хоть так. Достойная плата.       Стенли отпустил волка.       — С-спасибо, – встал волк, хромая и отряхиваясь.       Старый, — подумал Стенли. Будь волк молодым, всё бы кончилось иначе.       Волк тем временем заковылял в чащу.       — Прощай, Ульфхеднар, – кинул он на прощание.       — Постой, – Стенли вдохнул полной грудью и показал в направлении кровавого запаха. – Что там?       — Каждый охотник чует свою добычу, – устало ответил волк.       Старый, — снова подумал Стенли, — старый, но мудрый.       Их пути разошлись так же, как и пересеклись. Стенли двинулся своей дорогой, волк — своей. Правда перед тем, как скрыться окончательно, волк почему-то обернулся и тихо-тихо сказал: «Хороший охотник чует не только дичь».       Стенли кивнул.       И отправился дальше.       Теперь, когда тьма перестала чинить преграды, Стенли увидел окружающий лес, но даже так пробираться через холодную чащу оказалось занятием не из лёгких. Стенли перепрыгивал с кочки на кочку, уворачивался от деревянных игл — кровь в воздухе сгущалась. Быстрее, — кричало нутро, — уже близко.       Так почему же Стенли остановился?       Он встал, как вкопанный. Непреодолимая стена — невидимое препятствие не давало сделать ни шагу. Руку протяни — всё же свободно, а ноги сковал страх. Так страшно Стенли не было никогда. Как будто его тело больше и не его вовсе. Как будто его душу пытались вырезать из оболочки. Тянули жизнь из каждой клеточки.       На Стенли смотрела змея.       — Двинеш-шься, и я тебя укуш-шу, – прошипела она, не моргнув и не шелохнувшись. – Мой яд смертелен для всего живого.       Стенли уставился в стекло змеиных глаз. Он увидел своё отражение.       И оно ему не понравилось.       — Чего ты хочешь? – спросил Стенли сквозь зубы, еле шевеля губами.       — Твоей крови, – ответила змея. – Твоего огня.       — Я пуст, – возразил Стенли. – Я холоден. Во мне нет ничего, что ты ищешь.       — Ес-сть, Ульф-фхеднар, ещё как ес-сть. – Блестящий взгляд змеи пронзал подстать острым клыкам. – Ты герой, а не бездушный бог, ты гориш-шь ярче с-солнца.       Порыв ветра принёс новую волну оглушающе дурманящей крови. Страх и голод слились воедино. Стенли готов побороться.       — Хорошо. Давай посмотрим, кто кого.       Оставалось ждать.       Ничего сложного.       Ждать — его работа. С самого детства Стенли не понимал, почему другим так сложно терпеть? Встать кулаками на асфальт и отжаться — пожалуйста. Провисеть десять минут на турнике — да хоть двадцать, просто сами зрители столько ждать не умели. Боль — ничто. Любой дискомфорт престаёт им быть уже через пять минут. Через пять минут любые ощущения меняются. Любимым подростковым развлечением Стенли было позволить комару себя укусить, а потом смотреть на зудящий укус до тех пор, пока чесотка не превращалась в приятное тепло.       Родители называли Стенли спокойным мальчиком. Дед — послушным. Учителя — усидчивым.       В двадцать военный инструктор назовёт Стенли ебанутым.       Только такие сдавали экзамен на снайпера.       Им сказали явиться на точку для собеседования — точкой оказалось открытое поле в десятке километров от населённого пункта. Когда через час никто не явился, на поле не нашлось и половины желающих. Через три часа их осталось четверо. Через шесть часов — двое. Через трое суток Стенли обнаружил себя в одиночестве меж землёй, травой и небом.       Он даже расстроился, когда инструктор явился и нарушил его тишину радостной новостью о пройденном испытании. Могли бы дать ещё денёк насладиться покоем.       С тех пор каждый, узнав о специализации Стенли, задавал один и тот же дебильный вопрос: тебе не скучно целыми днями сидеть в засаде и ждать?       Скучно? Что это? Это когда ты сам себе не интересен? Или когда кажется, что в мире не осталось нерешённых задач? Стенли так и подмывало ответить: надеюсь, вам не надоедает дышать. А как вы относитесь бессмысленному циклу из сна, еды, нытья и сидения на унитазе? А это ваша жизнь! Надеюсь, вы в курсе, чем она заканчивается? Вперёд. Могила ждёт. Скучающим стоило родиться улиткой, чтобы сразу гроб на себе носить. Заскучал — залез в ракушку и сдох. Вот он — предел человеческих мечтаний. Что угодно, лишь бы скуку не испытывать.       Оставьте свою неполноценность при себе, не впутывайте в это Стенли.       Короче, нет, не его проблема. Скука, как и боль, не имели значения. Они исчезали слишком быстро, чтобы считать их чем-то важным.       А вот голод…       Змея не моргала. Стенли тоже. Он слился с пространством. Как тогда, в двадцать на поле. Или на той месячной миссии в Ираке. Или в Сирии. Или…       Мир сузился до кончика змеиного носа. До математической точки без величины и плотности. До беспространственной пустоты.       Где нет пространства, там нет и времени. Так же говорят странные люди, называющие себя учёнымм? Стенли продолжал эту линию: где нет времени, там нет и действий.       А где нет действий, там нет и страха.       Страх давно растворился в тишине внутреннего океана. Холод больше не касался тела. Боль утекла по венам в землю.       Но голод — чёртов голод — не отступал.       Впрочем, змея выглядела достаточно съедобной.       Как и с волком, всё случилось стремительно.       Вот гипнотизирующий взгляд змеи на мгновение сузился, она качнулась, а через мгновение Стенли уже сжимает её зубастое горло и гремучий хвост. Старый приём. Пережатый хвост парализовал вёрткое тело, а если немного сдавить эластичную челюсть…       Весь яд из змеи выпрыснулся в воздух.       Теперь она тоже пуста.       Приятного аппетита, Стенли.       — Не еш-шь меня...       Да-да, конечно, сейчас начнётся: не ешь меня, я тебе пригожусь.       — Закон гласит: сильный ест слабого, – кажется, по подбородку потекла слюна. – А я голоден и оказался сильнее, извини.       — Здес-сь ничто не нас-сытит тебя… – жалко затрепыхалась змея. – И з-за пределами тоже… Ты с-силён, но ты глух-х.       — Я слышу тебя. И я всё ещё голоден.       — Нет-нет, ты не с-слышиш-шь. Не понимаеш-шь… С-смотри!       Стенли прозрел во второй раз. Первый — когда боролся с волком. Второй — сейчас. Лес преобразился. Серость чащи вспыхнула голосами: пением, криками, разговорами. Земля шептала, деревья стонали, небо гудело.       Громко. Очень громко.       Стенли разжал ладони и рефлекторно зажмурился, заткнув уши.       Но даже это не помогло.       Свою ошибку Стенли понял слишком поздно. Когда Стенли наконец привык к новым ощущениям, змея уже юркнула под камень и скрылась в земле.       Стенли показалось, что лес над ним смеётся. По крайней мере, ближайшие травинки и камни — точно.       — Дурак ты, Ульфхеднар, – сказали они. — Дурак-дурак! – подхватили деревья.       Так глупо, что Стенли сам рассмеялся.       Что ж. Делать нечего. Со смехом он встал и пошёл дальше.       Теперь Стенли действительно слышал. Слышал, как все разбегаются, когда его тихая поступь касалась падшей листвы, даже некоторые деревья теперь старались поднимать ветки, лишь бы Стенли их не касался.       И все странно кричали: «Он идёт! Он идёт! Ульфхеднар идёт!»       От голода сводило желудок. Стенли несколько раз попытался напиться из затопных луж и сжевать мягкие корни болотных растений, но помогло ли оно? Ни капли. Съеденное проваливалось в недра прожорливого клокочущего вулкана. Съедобное зверьё пряталось на вершинах или уносило ноги. Никто не рисковал выйти на честный бой. Усталости Стенли не чувствовал. Чувствовал только пустоту и душистую кровь, смешавшуюся с запахом липы. Ничего, кроме них, не осталось.       Шли часы, дни, недели, а Стенли всё шёл и шёл. Без сна и покоя. Он бы испугался, что потерял разум, если бы не разучился чувствовать страх и если бы его волновал собственный рассудок. Возможно, впервые в жизни он знал, чего хочет, и само движение вперёд обернулось величайшей ценностью.       И величайшим проклятием.       Он осознал это, когда узрел стену. Непреодолимый каменный отвесный монолит, неведомо кем и зачем основанный. Ни забраться, ни обойти. Стенли пытался. Он потерял счёт месяцам, в попытках дойти до границы. Стёр пальцы до мяса сорванных ногтей, пытаясь забраться. Единственное, что удалось разглядеть — каменные врата, врезанные в стену. Над вратами еле узнавалась истёртая временем надпись. Стенли напрасно силился разобрать её. Он разучился читать.       Тупик.       Стенли лежал под стеной, смотрел в серое небо и почти не думал. Он врос в землю. Трава оплела тело, запустила цепкие корни под кожу, вскрыла вены и забрала кровь. Стенли окаменел. Покрылся коркой из ожидания и терпения.       Мгновения шли. Окружающие липы опадали и покрывались зеленью вновь, срывались снега и дожди, в волосах Стенли сплела гнездо воркующая куропатка, а в ногах устроили ночлег беспокойные мыши. По лицу протянулась муравьиная дорожка. Лес перестал бояться Стенли. Больше никто не кричал о страшном Ульфхеднаре. Он исчез. Стёр себя и отдал окружению. Монолит времени раздробился в гранитное крошево. Пять минут или пять дней — без разницы. Восход, полдень или ночь — не имеет смысла. Ничего не изменится. Стенли не сдвинется. Он так и будет лежать, смотря в одну точку. Иного выхода нет.       Так спокойно Стенли не было никогда.       Если бы не этот запах. Не этот голод...       Голод не давал ему спать. Наверно, глупо пытаться заснуть во сне, но тогда Стенли не понимал, что попал в психотропный иллюзорный морок. Он просто лежал, остановив жизнь в себе ради жизни вокруг.       И лишь глубоко-глубоко еле живой разум продолжал мечтать о еде, подбрасывая сладкие видения с горячей плотью, только и ждущей, лишь бы в неё запустили зубы, разорвали и поглотили.       Когда же… Когда же эти видения кончатся…       На грудь сел чёрный ворон и громко каркнул. Он осмотрел Стенли бездонным угольным глазом, потоптался и каркнул снова.       На его шее висел каменный ключ.       Пустота в груди, что раньше называлась сердцем, зашлась бешеным псом. Стенли попытался вскочить, но смог лишь медленно, сквозь боль рвущихся жил и стеблей оторваться от земли. Посыпалась корка столетий.       Упустил.       Ворон улетел, но недалеко. Он приземлился на соседней липе и теперь с любопытством смотрел вторым глазом. Белым и слепым. Лес замолчал.       Ворон каркнул и перелетел на ветку подальше. Стенли бесшумно двинулся за ним, но каждый раз, стоило подойти чуть ближе — ворон вспархивал.       — Как же тебя достать?..       Висящий на шее ворона каменный ключ мерно покачивался, теряясь в перьях.       Это он. Это точно ключ от ворот.       Стенли мог бы забраться на дерево, но попробуй угнаться за умной птицей. Оставалось лишь выслеживать и думать. Думать и выслеживать.       Если так вспоминать и если уж отвечать откровенно — выслеживать Стенли нравилось больше, чем выжидать. Не зря его прозвали Гончей НАТО. Раз уж взял след — не отпустит. Конкретно на той миссии, после которой его и окрестили местной ищейкой, он вынюхал заведомо безнадёжную цель. Все были уверены, что она мертва.       Пока Стенли не принёс труп по словами: «Вот теперь точно».       Под ногами хрустнула ветка. Ворон раскатисто каркнул и замахал крыльями. Издевается, тварь.       Стенли поднял ветку и зло швырнул её в ворона. Не попал. Нашёл, чем метиться.       Хотя…       На поиск лозы, из которой можно свить верёвку, понадобилось не очень много времени, но Стенли торопился с несвойственной ему страстью. Проваляться в земле столько лет и теперь так мельтешить…       Смешно.       Стенли смеялся, пока водил руками по густому подлеску, смеялся, пока плёл косу из тугого стебля, смеялся, пока искал подходящей формы камень.       И не смеялся, когда целился.       Раскрученная праща свистела над головой, а пустота в груди замерла в немом предвкушении.       Бросок.       Ворон упал с разможённой головой и выбитым слепым глазом.       Стенли подбежал, сел рядом и, наконец, заполучил ключ. Тёплый, неестественно тяжёлый. Даже очень сильный ворон скорее пожелал бы снять неудобную ношу, чем таскать её. Странная птица.       Стенли поднял и её. Мёртвое тельце приятно грело ладонь, щекотало перьями пальцы.       Горячая кровь обожгла горло.       Стенли не насытился, даже не близко, но дыра в груди ожила и затрепетала. Ключ в руке засветился. Оставался последний шаг до выхода.       Надпись над воротами тоже зажглась солнечным светом. Теперь Стенли мог её прочитать. Теперь Стенли вспомнил древний язык, на котором говорил всегда.       «Знаешь ли ты, как молиться?» — спрашивали врата.       — Знаю, – сказал Стенли и вставил ключ в появившуюся замочную скважину.       «Знаешь ли ты, как приносить надо жертвы?»       — Знаю, – Стенли вытер скользкие от крови пальцы об узорчатую стену и провернул ключ.       «Знаешь ли ты, как закласть?»       — Знаю. – Врата с грохотом поддались, из щели потянуло головокружительной свободой. Пряной сладостью. Стенли так давно мечтал добраться до источника этого сладкого запаха, что аж зарычал.       «Знаешь ли, как сожигать?»       — Знаю! Знаю! – Стенли толкнул врата и наконец вышел из леса.       Перед ним открылось бурное северное море. Ветер ворвался в лёгкие и спёр дыхание. Холодные волны далеко внизу бились об монументальные фьорды, а на самом конце скал, утопая в нордическом урагане, стояло огромное дерево, закрывающее собой половину неба. А под ним — церковь.       Запах шёл оттуда.       Быстрее. Быстрее!       Дверь церкви поддалась с одного касания. Стенли выбил её ногой, войдя, как к себе домой.       И увидел его.       Он сидел на троне, закинув ногу на ногу. Руки на каменных подлокотниках, на лице скука и солнечные зайчики витражей.       На голове то ли тонкая корона, то ли терновый венец.       — На колени.       Стенли не пошевелился.       — Я сказал: на колени.       Ноги подкосились, будто кто-то прошёлся по ним железным прутом. Стенли упал на твёрдый камень, но тут же встал.       Стенли лучше умрёт на ногах, чем будет жить на коленях.       Он гордо поднял голову и бросил дерзкий взгляд на существо, чей запах кружил голову хлеще самого крепкого вина.       — Что за своеволие.       Стенли отбросило в ближайшую колонну. Хрустнули рёбра, заныла голова. Пустяки. Жизнь — это же просто череда событий, после которых болит спина. Ничего нового.       Стенли перевернулся на спину, зажмурившись, пытаясь справиться с мутью.       — Вставай и моли о прощении.       Стенли пренебрежительно усмехнулся и наконец открыл глаза. Пред ним предстал купол, а на куполе фрески далёких, непонятных святых. Драгоценные металлы смешались с отсветами цветных витражей, в пропахшем кровью и благовониями воздухе тихо текло пение невидимых птиц. Как будто за окном стояло спокойное ласковое солнечное лето, а не безжалостная буря.       Разительный контраст с диким холодным лесом.       — Я приказываю тебе встать на колени, – упавший в грудь приказной тон не сочетался с благостным покоем. – Сейчас же.       — Мне чтить тебя? За что? – Отстранённо выдал Стенли скорее сидящим в высоте ликам святых. – Не хочу кормить твоё убогое величие.       — Не смей унижать меня! – Он аж топнул ногой, и своды церкви опасно затряслись. – Я ждал столько тысячелетий... Столько циклов, месяцев, дней, часов, минут, секунд — ради чего? Ради чего, скажи мне? Я разочарован. Я знал другого Стенли Шнайдера.       Странная тёплая боль всколыхнулась в груди. Услышать своё имя впервые за столько лет… Впервые быть названным.       Названным, но не позванным.       — Да, – задумчиво хмыкнул Стенли, чуть повернув голову в сторону трона. – Нет никого под солнцем ничтожней вас, богов… Ты прав. Я изменился. А ты всё такой же, Ксено Хьюстон Уингфилд.       Произнести его имя оказалось проще простого. Вот так — на одном выдохе, без напряжения и страха. Просто Ксено. Просто Хьюстон. Просто Уингфилд. Просто существо, запертое в золотой клетке и ждущее, когда же за ним придут. Просто добыча с уставшим тёмным взглядом.       Почему-то теперь, когда каждый друг друга назвал, Стенли почувствовал — баланс сил поменялся.       — Ты омерзителен, – Ксено прикрыл глаза и подпёр кулаком увенчанную голову. – Явиться ко мне в столь неподобающем виде.       — Я знаю. Я всегда был слишком грязным для тебя. На мне всегда было слишком много крови. – Стенли медленно, не торопясь, встал. Он видел, он слышал и он знал, что будет дальше. В движениях поселилась неведомая инерция.       — Ты так ничего и не понял.       Стенли почувствовал гнев Ксено и брошенные потоки силы, но отмёл их лёгким взмахом ладони. Поиграли и хватит. Рот полнился слюной. Ещё несколько шагов и...       О, древние боги, как давно Стенли этого…       Что происходило дальше, Стенли помнил смутно. Сколько он ни старался, память соскальзывала. Кажется, Стенли ел, ел долго и не мог насытится. Ксено источал запах боли, а Стенли впитывал его каждой клеткой. Кажется, всё пылало, рвалось на части вместе с пением безмятежных птиц. Кажется... Кажется...       Образы смешивались и вызывали головную боль в бесполезных попытках их достать.       Стенли помнил только, что ушёл, оставив за собой огненные руины и сожжённое дерево. Небо горело вместе с пылающей кроной. Стенли ушёл обратно в лес, так и оставшись голодным.       А потом проснулся с мокрыми щеками и желанием сожрать слона. Луна не поняла, почему вечно ворчащий над больничной едой Стенли так рьяно набросился на утреннюю овсянку. Ещё бы тело слушалось, вообще было бы отлично. Слабость — чёртовы колёса — не проходила до следующего дня, а тут как раз появился повод свинтить из палаты.       Психиатров же не учат догонять пациентов?       А винтовки им выдают?       И вот Стенли бежал, чувствовал возвращающуюся силу и ни о чём больше не думал. Сновидения сами всплыли на поверхность. Быстрый внутренний пересказ увиденного показался полным бредом. Ну и галиматья. Хоть гугли, к чему снятся волки, змеи и слепые птицы. К чему снится желание сожрать мужа, который пытался тебя убить — понятно, тут вопросов нет, но вот остальное… Что сказал бы Фрейд? Может, у Асагири спросить?       Хотя нет, нечего ему давать очередной повод издеваться.       Старые башенные часы госпиталя отбили час дня — Стенли прикинул, что время приёма у психиатра, скорее всего, истекло, а значит, можно возвращаться. На сегодня пронесло. Стенли чётко для себя решил: он не собирается отдавать душу на растерзание какому-то мозголазу с легальным рецептом на наркоту. У Стенли, считайте, теперь аллергия на это дерьмо. Увольте. Он циник и любые попытки убедить его в важности душевных терзаний ломались о практику. Потому что моральные страдания — ничто рядом со страданиями тела. Стенли прекрасно усвоил сиё правило. Работа такая. Правильно подобранная боль ломала любого. Не зря же в аду одни пытки. А лучшие пытки — пытки невозвратности. Когда тебе просто делают больно — это проходит. Иголки под ногтями, сломанные кости, порванные жилы — срастётся. Операбельно и относительно восстанавливаемо.       Но когда тебе отрезают ухо — оно не вернётся никогда.       Как не вернутся гниющие за десять тысяч километров оторванные пальцы.       Всё. Нет их. Они потеряны навсегда.       Вместе с чужим кольцом и обещанием служить до конца своих дней.       В груди кольнуло, в глазах защипало.       Как же хотелось вот так взять и послать к чёрту внутреннюю боль. Оставить её в прошлом, чтобы следующим утром проснуться лёгким и готовым к жизни.       Забудьте.       Стенли потерял идею. Смысл, ради которого просыпаться. Почему-то _это_ ощущалось больнее, чем остаться без пальцев.       Да вашу мать! Всё! Стоп!       Стенли остановился, запыхавшись, и потряс головой. Вон-вон-вон!       По пути ему встретился молодой врач, курящий рядом со зданием хирургического отделения. Ладно, не просто «по пути» Стенли честно признался, что свернул с тропы и обогнул три корпуса из-за запаха. Нет, не липового — липа уже почти не мучила — а запаха, которого Стенли полтора месяца ужасно не хватало. И без того развитые чувства после суток в бреду перешли на новый уровень. Стенли, казалось, мог дойти хоть до Нью-Йорка, хоть до Калифорнии, не открывая глаз. Он буквально видел мир вокруг, просто слыша, обоняя и осязая.       Вкус, конечно, тихо намекал, что жаренного стейка ему так и не дали, а остальные чувства согласно кивали в унисон, намекая, мол, пора заканчивать с больничной диетой и здоровым образом жизни. И вообще, Стен, как любой нормальный человек, понимал, что здоровый образ жизни — это экономическая профанация мировых компаний. Впрочем, как и оры о зелёной энергетике. Просто очередная попытка получить маржу с идиотов. А Стенли не идиот. Дед Стенли курил с десяти до девяноста. Отец в принципе с трубкой общался чаще, чем с матерью. Так что всё, Шнайдер, давай, пора брать дело в свои руки.       Парень в медицинском халате съежился в два раза, когда увидел Стенли. Ой, да ладно, Стенли не так уж и плохо выглядел. Помыться, побриться, постричься — и хоть на обложку плейбоя, ага.       Курящий парень явно оптимизм Стенли не разделял и плейбой не ценил, поэтому на вопрос, поделится ли тот сигаретой, промямлил, что это последняя, быстро бросил окурок и скрылся в хирургическом отделении.       Соврал, — подумал Стенли и покосился на ещё дымящийся бычок.       Поднять и докурить что ли?       Блядь, нет, ну это точно клиника.       Полный злости на мир и самого себя, Стенли вернулся в ставший родным лечебный корпус. Тюрьма-тюрьмой. Только в тюрьме кормят лучше.       Ладно. Хватит. Пора искать способы отсюда выбраться.       Ещё из коридора Стенли услышал знакомую ругань. Шарлотта поносила Луну или Луна поносила Шарлотту — не суть важно, а важно то, что, даже когда Стенли открыл дверь и по-деловому облокотился на косяк, крики не прекратились.       — Как вы могли принести ему спортивную одежду и отпустить на пробежку?! Это из-за вас он не явился на приём! – орала Луна.       — Капитан — взрослый человек, он сам выбирает, к каким врачам ходить! – срывалась Шарлотта.       — Он в больнице! У него нет выбора! Здесь врачи отдают приказы!       — Да вы его чуть ли не привязали к койке! Ему двигаться надо, а не разлагаться!       — Вы думаете, он первый с подобными ранениями в, на секундочку, военном госпитале? – Луна аж топнула ногой от гнева. – Наверно, врачи в курсе, как лечить людей? А, мисс Бони? Ваше дело — стрелять из пушечки и подчиняться, моё — ставить вас на ноги и отправлять здоровыми, и уж не знаю, как вы, а я выполняю свою работу хо-ро-шо! – Она поводила пальчиком у носа Шарлотты в такт слогам.       — Я боюсь спросить, как же это ваше хвалёное «хо-ро-шо» выглядит, доктор, – Шарлотта перехватила руку Луны и сильно сжала. – Пока что я видела только, как мой храбрый капитан падает с подоконника, потому что у него, блядь, паническая атака! Вы в курсе, что он однажды голыми руками шесть вооружёных талибов замочил? И вы хотите сказать, что у такого человека могут быть страхи?! Чем вы его пичкали?!       — Ах, значит, это я виновата?! – Луна попыталась вырвать руку, да куда там. Хватке Шарлотты позавидовал бы каждый техасский крокодил.       — А кто тогда? – Шарлотта шагнула на Луну, не отпуская её руку, смотря прямо в глаза.       — Да кто угодно! – не отступила Луна. – Спросите у вашего капитана, что ему привиделось, а меня оставьте в покое! Я — врач, и мой долг — лечить. Я давала клятву Гиппократа, так что, поверьте, если в следующий раз в этой палате окажетесь вы, – Луна ткнула пальцем свободной руки в грудь Шарлотты, – я вас тоже вылечу. Хотя мне это будет стоить больших, – тычок, – моральных, – ещё тычок, – усилий!       Финальный тычок. Палец Луны остался у груди Шарлотты.       Шарлотта оскалилась, гневно схватила вторую руку Луны и сделала последний шаг, сократив дистанцию до миллиметра.       — Постараюсь сделать всё, чтобы не попасть к вам на приём, доктор Райт.       — Уж будьте добры.       Стенли собирался было прочистить горло и наконец привлечь внимание, но то ли Шарлотта наклонилась чуть ниже, то ли Луна поднялась на носки, то ли всё вместе… Да, в палате Стенли страстно засосались две симпатичные девушки, а у него ничего не дёрнулось. Разве только с натуралистическим любопытством и какой-то отеческой гордостью он наблюдал, как Шарлотта, так и не дав рукам Луны свободы, впечатала саму Луну в ближайшую стену.       Луна вздрогнула и глухо застонала. Сквозь тяжёлое дыхание и всхлипы просочилась невнятная брань.       — М-м? – сладко мурлыкнула Шарлотта в тонкую шею. – Хотите сказать ещё пару грубых слов в мою сторону, доктор Райт?       Луна попыталась вырваться, но в который раз безуспешно. Стенли знал, насколько Шарлотта сильна. Не каждый парень положит её в армрестлинге.       Видимо, Луна быстро поняла, что к чему, и податливо обмякла.       — Хорошая девочка, – Шарлотта выставила ногу, заставив Луну издать новый тонкий всхлип.       — Я-я подам на вас з-за… За причинение морального вреда! – звучало фантастически неуверенно.       — О, и что? Будете жаловаться в суде, что я вас раньше не трахнула?       Стенли отдал Шарлотте мысленную пять. Вы только гляньте, какое рвение! Какой потенциал! И чего она прицепились к двум сомнительной морали мужикам? Давно пора было переходить в лигу повыше. По крайней мере, сомнений в том, кто кого выебет, не имелось. Шарлотта слишком долго терпела помыкания Луны по каждому чиху, чтобы сейчас спустить ей это с рук. И руки Луны она тоже отпускать не собиралась. Судя по всему, Луне это нехило доставляло. Она уже не сопротивлялась и даже перестала изображать жертву. На её покрасневшем лице поселилась нежная улыбка дорвавшегося до дозы героинового наркомана. Распятая у стены, она мягко вздыхала под ласками и прикусывала губу.       Когда Шарлотта медленно отстранилась, они посмотрели друг на друга, как в первый раз.       И, не говоря ни слова, снова упали в поцелуй. Теперь он стал нежнее, чувственнее. Шарлотта аккуратно отпустила руки Луны, погладила покрасневшие следы, плавно провела пальцами от кистей по предплечьям… и, сорвавшись, схватила за талию.       Луна закатила глаза. Не отрываясь от поцелуя, она обняла Шарлотту за шею. Шарлотта же пьяно ухмыльнулась и, видимо, приняв движение Луны навстречу за разрешение, закинула её ноги себе на бёдра.       В Луне точно сломались последние опоры, потому что её недвусмысленный стон облетел весь корпус.       Стенли продолжал подпирать косяк двери. В принципе, его ничего не смущало, только было бы круто, если бы действие происходило не у него в палате. После пробежки хотелось всосать минимум пол-литра воды, помыться и переодеться, знаете ли.       Шарлотта тем временем, с Луной на руках, в несколько лёгких шагов преодолела расстояние от стены и уронила их обеих на кровать.       А, чудесно, давайте ещё сделайте это на койке Стенли.       Луна ловкими пальцами медика уже расстёгивала пуговицы на рубашке Шарлотты, но Шарлотте это не понравилось. Она властно сдёрнула халат Луны до плеч, ограничив движения.       — Не своевольничай — накажу.       Попытка запугать явно прошла мимо ушей, потому что Луна тут же вцепилась зубами в ворот Шарлотты, в надежде раздеть её хоть так. Шарлотта засмеялась. Она схватила Луну за тонкую шею и вжала в скрипящую кровать.       — Кажется, ты хочешь быть наказанной, да?       Луна тоже засмеялась.       — А угрозы так и останутся угрозами?       Шарлотта удивлённо приподняла бровь.       — Аккуратнее, – она отпустила шею и мягко провела по румяной щеке Луны. – Я могу причинить тебе боль.       — Больно мне от своего графика смен, а ты делаешь мне приятно.       — О, – мягко улыбнулась Шарлотта, – ну, тогда, если что, не жалуйся.       Стенли оценил хитрую попытку удостовериться во всеобщем согласии, только… Стенли-то никто не спросил! О Стенли-то никто не подумал! Он открыл рот, чтобы, наконец-то, блядь, закончить шапито у него в палате, но Луна вдруг громко и сладко вскрикнула.       — Тише-тише, малышка, – довольно шепнула Шарлотта, – ты же не хочешь, чтобы нас услышали?       Ага. И увидели.       Шарлотта тем временем задрала юбку Луны, оголив круглые бёдра. Хороший улов. О таких ногах мечтают миллионы мужиков, но между ними оказалась Шарлотта. И что-то Стенли подсказывало, что после Шарлотты те самые миллион мужиков дружной толпой пойдут нахуй.       Луна опять дёрнулась и громко всхлипнула, сведя брови и закусив губу.       — Нет-нет-нет, – Шарлотта свободной рукой схватила её за скулы, заставив приоткрыть рот. – Ты же себя поранишь.       — Я-а-ах! – Луна выгнулась под не снижающей темп Шарлоттой. – Я иначе… Ха-а… Я не смогу…       — Кричи в меня.       И Шарлотта припала к красным от покусываний губам, срываясь в карающий ритм. Так и стягивающий руки халат Луны затрещал по швам, в палате откровенно запахло духами и сексом, а возбуждённые стоны вырывались даже из глубокого поцелуя.       Стенли познал дзен.       Он посмотрел в окно, почесал щетину, подумал о том, что скоро обед…       И вот когда Луна завыла: «Я сейчас! Я сейчас!..» — а Шарлотта прорычала: «Давай, малышка, сделай это для меня»…       Вот тогда Стенли громко кашлянул, хлопнул дверью и сказал:       — Добрый вечер.       Следующие десять минут прошли в суматошных попытках оправдаться и под трещащим по швам лозунгом: ничего не было, вам показалось, это не мы, капитан, мы просто общались, у нас был просто деловой разговор…       — И что же твой деловой разговор забыл у неё в трусах?       — Ну… Просто… Мы…       Девушки краснели пуще роз, опускали взгляды и всё время поправляли одежду да волосы. Уморительно.       Лучшего момента воспользоваться ситуацией не предвиделось бы.       — Ладно ты, Шарлотта, здесь не работаешь, но что же делать мисс Райт, если об этом узнает начальство?       Луна чуть на колени не упала, взмолившись:       — Умоляю, не рассказывайте ничего!       — Ну не знаю, вас было слышно на другом конце госпиталя, как же такое скрыть?       — Но очевидец только вы, капитан, – Шарлотта заслонила собой срывающуюся на слёзы Луну. – Чего вы хотите? Я всё сделаю.       Вот и вся суть благородства. Поманить плотскими наслаждениями, не дать завершить начатое — и полюбуйтесь. Всё она сделает, конечно.       — От тебя мне ничего не нужно, Шарлотта. А вот мисс Райт, – Стенли посмотрел на Луну, – может выписать меня отсюда.       — Но вы же ещё…       — Не что? Не здоров? Я сейчас километров десять намотал, прекрасно себя чувствую.       — Вам ещё неделю пить курс психотропов и наблюдаться у специалистов! Ваша паническая…       — Луна, – Стенли решил отставить формальности. Доходчивее будет. – Луна, объясняю один раз: ты самое заинтересованное в моей выписке лицо. Нет меня — нет проблем. А то кто знает, что завтра на приёме услышит психиатр? Меня, видишь ли, очень задевает, когда на моей же кровати ебётся кто-то, кроме человека с именем Стенли и фамилией Шнайдер. Я нежная и ранимая душа.       Где-то на задворках сознания похлопал Асагири. Он примерно на том же уровне с людьми общался. Что-то среднее между манипуляцией, шантажом и гуманистичным принятием. Вот это пример для подражания. Вот это достойная ролевая модель.       Дожили.       Зато до Луны, наконец, дошло.       — Я… Поняла, – смирилась она, опустив голову. – Я дам вам с собой рецепты. Готовьтесь к выписке. Собирайтесь. Завтра вы будете свободны.       Завтра?       Стенли завис, неожиданно поняв, что свобода, которую он так желал, не отозвалась радостью. Далеко-далеко, на самом дне, вместо облегчения и счастья всколыхнулась…       Стенли не понимал, что.       Не совсем страх. И не то, чтобы тревога. Что-то иное.       Завтра.       Завтра, это же так скоро.       Стенли… Не готов? Какая глупость! Да, он мечтал выписаться! Свершилось! Аллилуя, блядь!       Но…       Почему так быстро? Почему так?…       Он не успел подумать, не успел подготовиться к…       К чему?       К чему, Стенли?       Сраные ментальные качели! Стенли себя не понимал.       Этим же вечером он собирал свой скромный скарб в рюкзак и крайне удивился, найдя там запасные ключи от дома. Разве он брал их с собой на миссию? Странно. Наверно, Шарлотта привезла.       Ещё через минуту Стенли нашёл уже кучу недель как выключенный телефон и малодушно подумал, а не написать ли?..       Кому ты хочешь написать, Стенли?       Он посмотрел на изуродованную ладонь с грубыми, пластмассово-фальшивыми протезами, выданными в больнице, потом снова на телефон…       Пошли все к чёрту.       Нахуй.       На-хуй.       Стенли сам доберётся до дома. Он сам разберётся со своими проблемами. И вообще, нет у него проблем. Проблемы бывают только у учёных и смертельно больных.       А Стенли, надо же, ни те, ни другие.       Телефон полетел в дальний карман рюкзака.       Пусть там и остаётся.       На следующий день, с приказом о выписке в руках и небрежно накинутым через плечо армейским рюкзаком, Стенли сделал шаг за территорию госпиталя. Шарлотту удачно вызвали в штаб, а значит, сегодня никто не помешает Стенли прочувствовать его независимость.       Независимость воняла пылью загазованного города.       Улица, асфальт, здания — всё как обычно. Прогуливались люди, шумели машины, звенели колокольчики велосипедистов. Мир дышал в привычном темпе. Добро пожаловать обратно во вселенную, где всем на тебя насрать, Стенли. Развлекайся. Чувствуй себя как дома. До дома, кстати, километров триста. Если не четыреста.       Супер.       Погнали.       Цель есть, реализация случится в процессе. Купить бы пачку сигарет по пути и вообще отлично станет. Зашибись просто.       — Эй, красотка, подвезти? – ироничный бас Доджсона прокатился по всей соседней парковке и, возможно, несколько раз обогнул Землю.       Стенли медленно повернулся к человеку, которого хотел послать и обнять одновременно.       — Вот только филиала гетто тут не хватало.       Доджсон стоял у беспроглядно чёрного, как он сам, джипа и махал рукой. Ослепительная белизна улыбки добавляла его образу первобытной дикости.       Стенли дёрнул плечом, поправил рюкзак, но к машине всё-таки пошёл. Gut. Так будет быстрее. Это прагматизм, никакой благодарности.       Чем ближе Стенли подходил, тем тусклее становилась улыбка Доджсона. Когда они поравнялись, Стенли на опережение кинул:       — Завали ебало.       — Да я просто хотел сказать, что ты хорошо выглядишь! Борода тебе к лицу.       — Повтори это своей жене в семьдесят.       — Ну… – Доджсон ни капли не смутился. – Ты очевидно выглядишь лучше, чем полтора месяца назад!       Стенли выглядел, как человек, который вышел из леса, но сам лес из него выйти забыл.       — Сигареты есть? – Серьёзные вопросы в первую очередь.       — Я ж бросил, Люси заставила.       — Конечно, так я и поверил, доставай заначку.       — Ну правда, нет!       — А нахуя ты тогда приехал?       — У меня вообще-то важное задание!       — Просвети.       Доджсон самым издевательским образом расшаркался, поклонился и открыл пассажирскую дверь.       — Херр Шнайдер, мне приказано доставить вас до пункта назначения в целости и сохранности, – с усмешкой оповестил он.       Приказано. Ну что ж, приказывает тут только один человек.       — Куда? – Стенли, в принципе, был готов и к яме на кладбище, просто хотелось немного определённости.       — В твой личный ад, конечно.       — Так бы и сказал, что домой.       Ехали молча. В смысле, Доджсон не затыкался, а Стенли флегматично провожал взглядом каждый магазин с потенциальным куревом. Билборды, пестрящие полуголыми моделями в компании сочных мясных бургеров, тоже внезапно потеряли привлекательность. Вот они, руку протяни — и все человеческие пороки в твоём распоряжении. Но нет. Стенли ни разу не попросил остановиться.       Теперь он понял, ему действительно надо в другое место. Срочно.       — Доджсон, мы на хайвее, а не в иракском болоте, гони быстрее, а?       — О, – усмехнулся тот, – Алисе не терпится в кроличью нору к безумному шляпнику?       Стенли закатил глаза.       — Пасть захлопни и жми на газ. Жрать хочу.       — И, видимо, срать.       — Черномазому кафру конечно же виднее.       Незатейлевый армейский юмор про геев, негров и дерьмо всегда был лучшим решением в любой ситуации. Что в окопе, что на светском вечере. Проверка на состояние — своеобразный пинг: «Эй, друг, ты в порядке?»       В порядке, спасибо, кстати, пошёл нахуй.       Судя по прилипшей к морде Доджсона ухмылке, трюк сработал. Сложно играть непринужденность — изображать, что всё в порядке, хотя, очевидно, ничего нихуя не в порядке. Как Стенли может быть в порядке? Жизнь трещит по швам: работа, брак… Всё катится к чёрту.       Врачи выдали с собой на месяц вперёд обезболивающих и каких-то колёс, но кто бы заставил Стенли их принять. Он проигнорировал первую же рекомендацию выпить таблетки перед выходом, и теперь наслаждался разрастающейся, вторящей паршивому настроению, болью и паранойей. Особенно сильно пульсировала обезображенная ладонь, которую он старательно прятал, сложив руки на груди.       Блядь, да сколько ещё ехать?!       Столь неестественная для Стенли спешка не вязалась с его типичным спокойствием. Когда Стенли в последний раз куда-то гнал? И зачем ему торопиться сейчас?       Что теперь?       Ну приедет он домой, хорошо, а дальше? Ксено приказал Доджсону привезти Стенли, значит, у Ксено есть план. А у Стенли плана нет. Даже сам Доджсон не в курсе, что везёт друга на верную…       Погибель?       Стенли не представлял, каким будет следующий шаг Ксено. Вдруг он уверен, что сможет закончить начатое? Или думает, что Стенли не понял, по чьей вине пролежал почти два месяца в больнице? Рассчитывает спустить на тормоза, а потом сделать вид, что ничего не было, пока не задушит ночью в постели? Или… Или… О! Или Стенли войдёт в дом, а дом заполнен отравляющим газом? Или, может, взрывчаткой?       Бу-бум и прощай, Шнайдер?       А как Ксено объяснит произошедшее? Ухудшением состояния от преждевременной выписки? Побочными эффектами препаратов? Несчастным случаем? Покушением ближневосточных боевиков?       Это же Ксено, у него на всё найдётся сотня логичных ответов.       Мандраж сидел на заднем сидении и бесцеремонно пинался в спину. Стенли отвернулся, делая вид, что занят изучением пустыни вокруг хайвея, а сам прикидывал, не вырубить ли Доджсона, и не свалить ли на его прекрасном джипе из Техаса в Мексику? Очень захотелось текилы, начос и обзавестись сомбреро. Говорят, у мексиканцев и смерть — не мужик с косой, а красивая женщина. Суть та же, но обёртка решает. Что там жопа, что там, но упакована лучше и подаётся под аккомпанемент маракасов. Сойдёт. Стенли устраивало.       Нихуя Стенли не устраивало.       Его устраивала только концентрированная, очищенная, дистиллированная смерть. Без лживых красок и тухлого привкуса побега. Ему требовалось личное аутодафе. Пусть убийца посмотрит ему в глаза, зачитает грехи и вынесет приговор.       Иначе приговор вынесет Стенли.       Стенли стоял у дома, не решаясь сделать шаг.       Доджсон придумал тупое оправдание и отказался заходить в гости, сославшись на какой-то недописанный отчёт — чёрные умеют писать, серьёзно? Стенли не упустил возможность поинтересоваться, какой враг природы дал обезьяне ручку, за что был громко послан в самые недры человеческого (можно и не только человеческого) прямого кишечника.       Короче, Стенли на самом деле хотел сказать: «спасибо». Доджсон в той же манере ответил: «не за что». Оба друг друга поняли. На том и расстались.       Стенли, возможно, последний раз в жизни проводил взглядом свернувшую на соседнюю улицу машину друга и открыл калитку.       Ладно. Главное, смотреть в оба.       Ничего не изменилось.       Газон с обложки американской мечты, уютный трёхэтажный дом, белые фасады, широкая лестница перед входом…       Всё по-старому.       А Стенли не вписывался.       Ни шага вперёд, ни шага назад. Дилемма.       Что ж, как говорили древние: отсутствие прогресса — регресс.       Стенли решил деградировать по полной.       Он сбросил рюкзак, потратил минут пять в поисках телефона, а как нашёл — удивился, что тот в принципе включился. Проигнорировав поток оповещений, быстро их смахнув, он выбрал запретный номер и нажал на вызов.       Трёх процентов на Асагири хватит.       — Ого, ты живой, – раздалось на том конце вместо приветствия.       — Я тоже удивлён, что ты ответил.       Асагири засмеялся. Легко и свободно. Летяще свободно. Такое не сыграть.       — И чего звонишь? – пропел он. – Соскучился?       — Да нет, переживаю, вдруг у тебя всё хорошо?       — Честно говоря, у меня всё отлично, а у тебя?       Стенли порадовался за Асагири, но не от всего сердца.       — Есть вопрос.       — О, как обычно, сразу к делу! Я слушаю.       Стенли поймал себя на странном ощущении, что может спросить у Асагири любую вещь. Какое масло заливаешь в тачку? Что ел сегодня на завтрак? А, кстати, посоветуй смазку с анестетиком, ты же разбираешься. Такое удивительное чувство, доступное между действительно близкими друзьями. Или врагами? Стенли и не догадывался, что быть чьим-то палачом так сближает.       — Ты последний человек, у которого следует просить советы, но я люблю начинать с конца.       — Я заинтригован, Стенли! Не томи!       Ну что ж. Тут если и спрашивать, то только в лоб.       — Если бы Сенку попытался тебя убить… Что бы ты сделал?       Асагири не думал ни секунды.       — Я бы со всей любовью ответил ему взаимностью.       — А потом?       — Ну, либо в тюрьму, либо в бега. Суицид тоже вариант.       — То есть, в живых ты его не оставишь?       Асагири помолчал несколько бесконечно долгих секунд.         — А ты хочешь, чтобы Ксено остался в живых?       Телефон вырубился в самый подходящий момент. И хорошо. Пусть Асагири останется без ответа. Он ему на самом деле и не нужен.       Стенли снова посмотрел на дверь.        Решение скрывалось за ней.       Наверно, не стоило беспечно входить внутрь, не обезопасив себя хотя бы пистолетом, но откуда они у Стенли? В смысле, безопасность и предусмотрительность. И пистолет тоже.       Он вошёл, как к себе домой, потому что, блядь, это и был его дом, он мог себе позволить! Нет, серьёзно, почему он должен красться, осматривать территорию, просачиваться с чёрного хода? Он тут вообще-то хозяин и никому ничего не должен! Так какого!..       Какого?..       Какого чёрта?       Стенли стоял в прихожей, чётко осознавая — он один. Ксено не дома. Стенли никто не ждал.       Или делал вид, что его никто не ждал.       Из зеркала в прихожей на Стенли смотрел потерянный, несуразный человек. Стенли избегал отражений сколько мог, но в глубине души понимал, что придётся столкнуться с ними по полной, когда…       Когда выйдет в реальный мир.       А в реальном мире его запущенную щетину уже давно бы назвали полноценной бородой, потухший взгляд — угрюмым, шрамы на лице — пугающими, а позу — враждебной.       Он сам себе казался одичавшим. Грязным диким животным, влекомым любопытством, вошедшим в безупречное человеческое обиталище.       Стенли отвернулся от зеркала. Он не приглашал человека по ту сторону к себе домой.       Бесшумной поступью Стенли изучил кухню, гостиную, спальню, рабочий кабинет — никого. Ксено точно жил тут, даже возможно заходил недавно: пыль не успела скопиться на как обычно чистом незахламлённом столе, но в менее популярных местах она лежала повсюду. В мусорке валялось несколько выпотрошенных пачек кофе, в раковине жались недопитые кружки с гущей на дне, заправленная постель чуть примялась с одной стороны. Причём со стороны Стенли. Как будто он последний тут лежал.       На балконе скопилась погодная грязь, в мансарде давно не открывали окна. Всё выглядело так, словно Ксено дома даже не ночевал. Или забегал, спал несколько часов на диване, поднимался и уходил снова.       — Ты, что ли, в ускоренном темпе ракету строишь? Свалить от меня на Марс пытаешься? – шепнул под нос Стенли, спускаясь в гараж и подвал — последние ещё не осмотренные помещения.       В гараже стояла только машина Стенли. Гелендваген на месте, завёлся с пол-оборота, полный бак, масло есть — вроде всё работает. Стенли ради приличия посидел в салоне, ожидая хотя бы взрыва газов, или что там можно устроить с машиной «а-ля несчастный случай», но ничего не происходило. Скучно. Окей, пора искать подарки в подвале.       Оружейная осталась такой же, какой Стенли покинул её полтора месяца назад: те же стоящие в тире ряды гильз, та же конфигурация кодовых замков на сейфах. Пыль вторила ощущению, что сюда не заходили несколько месяцев. Стенли взял одну из винтовок и бегло осмотрел, отметив, что «отпуск» в больнице, похоже, не пошёл на пользу. Он держал самую знакомую винтовку, буквально рабочую лошадку, но она казалась неудобной и какой-то... Невесомой, что ли? Стенли потерял ощущение массы и надёжности. Он держал до боли знакомый ствол и телесно не узнавал его.       Плохо.       Уже покидая оружейную, Стенли решил прислушаться к здравому смыслу и всё-таки захватил пистолет. Он тоже лежал в руке незнакомым куском металла. Ладно. Хоть так. Хуже не будет.       Оставалось осмотреть мастерскую.       Сначала Стенли не заметил ничего необычного. Вечно заваленный оружием или техникой стол Ксено в мастерской — единственное место, где хаосу позволяли существовать. В редкие минуты свободного времени Ксено спускался сюда и творил, как выражался Стенли, инженерную дичь. Ксено же называл своё хобби просто переключением мозгов.       Стенли любил это «переключение мозгов».       То, как Ксено с серьёзной миной втаскивал в дом очередную коробку купленной на барахолке мёртвой техники, а потом делал вид, что это не он намотал лишний круг по городу ради горы мусора (ему просто по пути было, честное слово), рождало в душе странное, казалось бы совсем неподходящее к прячущемуся за маской безэмоционального диктатора Ксено чувство умиления.       Умиление усиливалось, когда Ксено, молниеносно закинувшись обедом, убегал в мастерскую, чтобы наконец вытащить катушки из сломанных чайников и прилепить их на индукционную пушку.       Это был тот Ксено, которого Стенли не застал, но очень хотел — одинокий любопытный ребёнок, видящий в учебниках по физике не зубодробительные законы, а игру. Возможно, в то время у Ксено и не было никого, с кем действительно удалось бы поиграть. Он не находил единомышленников. Пока все плевались и бежали от скучных уравнений, Ксено уже продумывал, как будет превращать массу в ускорение и во что сию ускоренную массу выпустит.       Ксено обожал разрушать.       Однажды, во время редкого отпуска, после бутылки вина, разморенный в сильных горячих объятиях, он признался Стенли, что на выпускной сделал себе подарок и поджёг школу. Это был лучший день в его жизни.       Пьяный от откровений, Стенли смеялся вместе с ним.       Серьёзно, Ксено безумно любил разрушать. Ломать, взрывать, разбирать. Убивать. Ему нравилось избавляться от лишних элементов системы ради нового: функционального, полезного и правильного. Магнитная катушка в чайнике просто кипятит воду — скучно. Эта же магнитная катушка могла больше. Гораздо больше.       Таков весь Ксено.       Он никогда не гнушался средствами ради эффективности цели. Ради цели и её эффекта.       — Все умирают, Стен, даже ты. Даже я, – шептал он с хмельной улыбкой в ту вдохновенную ночь. – Если нас не станет, значит, мы были несовершенны. Хотя нет, не так. Мы изначально несовершенны. И никто из нас не выживет. За всю историю человечества только один оказался идеальным настолько, чтобы обессмертиться.       — Ходят слухи, – хитро улыбнулся Стенли, – что это всего лишь удачная пропагандистская легенда христианской церкви длиною в две тысячи лет.       — А ты откинь мишуру и посмотри на содержание, – Ксено подхватил улыбку. – Относись к этому, как к недостижимой, но движущей развитие математической формуле.       Расслабленный пьяный Ксено сам походил на непостижимую формулу, но Стенли сдержал комментарий. Не надо перебивать. Ксено ещё не окончил речь.       — В гармонии вся суть, понимаешь? Она элегантна. Однажды человечество к ней приблизится. Просто надо ускорить процесс и сделать вселенной одолжение — избавить её от гнили.       — Как благородно. Вселенная тебя об этом просила?       — Скажем так, – Ксено лениво потянулся, – я вижу некоторую цепь причинно-следственных связей, а что это, как не зов Вселенной?       Любой другой, рассуждавший о «зове Вселенной», автоматически попал бы в касту претенциозных сотрясателей воздуха, но Ксено не походил на пустоголового демагога. Он говорил о вещах, в которых разбирался. С которыми действительно работал.       — Польза от достижения цели всегда выигрывала у средства, Стен, даже Прометея почитают, забыв, сколько людей погибло от его огненного дара. И меня, как Прометея, будут судить по результату, а не по действиям.       — Но почему ты решил, что имеешь на это право? Знаешь, чем кончились выходки Прометея?       — Его спас герой, вот, чем кончились его выходки, – Ксено хитро улыбнулся и, как сытый кот, потёрся щекой о грудь Стенли. – Смотри на ситуацию шире: пока у меня получается, значит, и право у меня есть. Полоть сорняки — дело грязное, но благородное. Кто-то же должен вычищать авгиевы конюшни.       — Ха-ха, – Стенли поцеловал Ксено в его чересчур умный лоб. –  Никогда не слышал столь дерзкого религиозного прочтения закона эволюции. А что же делать с теми, кто потенциально может исправиться? Тоже в огонь? Неужели ты не веришь в обучаемость?       — В обучаемость верю. В исправление нет.       — И как это понимать?       — О, – Ксено хитро прищурился, – однажды ты почувствуешь разницу.       И вот теперь Стенли стоял у стола в мастерской и не понимал. Он так и не понимал разницу.       Перед ним, в ворохе чертежей и книг, лежали полусобранные протезы пальцев.       Как раз его размера.       Некоторые выглядели скорее прототипами, чем рабочими моделями, другие больше походили на нечто законченное. Несколько протезов изнутри кибернетическими венами прошивали провода.       Они казались почти живыми.       Стенли, как перчатку, надел протез, лежащий в центре — самый цельный. Искусственные пальцы встали на пустующие места, ткань приятно обтянула ладонь. Интуиция подсказала напрячь несуществующие мышцы — протез, вдруг, пропустил искру и зажужжал, запустив механизм.       Пальцы согнулись.       Стенли расслабил мышцы.       Пальцы, опять выдав микроразряд, разогнулись.       Напряг — согнулись. Расслабил…       — Сигнал немного запаздывает, прости, не успел откалибровать и заэзолировать к твоему возвращению.       Стенли выставил пистолет быстрее, чем Ксено закончил говорить.       — Я тоже рад тебя видеть. – Тот стоял в проходе, расслабленно оперевшись на косяк. Свет из-за спины погрузил его лицо в тень, но Стенли точно видел улыбку. Он слышал её в интонации. Как он вообще подобрался так близко?! – Может, окажешь мне тёплый приём немного иначе?       Стенли молчал, не сводя с Ксено взгляд и оружие.       — Я правда советую тебе отложить пистолет. – Ксено сделал шаг…       …А Стенли выстрелил в пол у его ног. Вот так: просто и без колебаний.       — Стой, где стоишь.       Гильза со звоном приземлилась на пол.       — Как же тебе сейчас повезло, идиот, – голос Ксено потемнел. – И что ты хотел этим сказать?       — Ты слишком умён, чтобы задавать столь глупые вопросы.       Они стояли, напряжённо уставившись друг на друга. Стенли выискивал любые подозрительные моменты. Ксено же, несмотря на опасность, вдруг громко вздохнул и принялся медленно тереть глаза. Его движения источали усталость.       — Если собираешься убить меня — сделай это сам, своими руками, – проворчал он, не переставая вяло массировать переносицу. – Сраные бозоны, нет, серьёзно, я не могу поверить, ты выстрелил в мою сторону! – Он обиженно фыркнул. – Окей, и что дальше?       Честно говоря, так далеко Стенли в своих планах не заходил. Не то, чтобы у него в принципе был план.       — Ладно, – снова вздохнул Ксено, не дождавшись от Стенли встречного шага, – как насчёт побыть умными людьми и сначала обсудить проблему, а потом принимать решения?       — Хороший вариант, верь я хоть единому твоему слову, – Стенли перехватил пистолет. Разговор норовил затянуться, но никто же не проектировал пушки так, чтобы их было удобно держать во время долгих семейных ссор. О такой ситуации инженеры не подумали. Упущение с их стороны.       — И что ты предлагаешь?       — Не знаю, Хьюстон. У меня нет идей.       Стенли подумал, что его внезапно продолжившаяся жизнь, наверно, сломала парочку законов мироздания. Он должен счастливо лежать в гробу, иначе почему будущее не просчитывалось даже на секунду вперёд? Каждое следующее мгновение рвало ткань бытия бессмысленностью. Стенли не представлял, куда идёт и к чему стремится. Раньше под ногами лежала чёткая колея из планов и последствий, но теперь он тонул в темноте без маяка и надежды.       Он надеялся сменить короткий поводок на цепь осознанных причин, а в итоге потерял последний ориентир.       — Хорошо, скажи, чего ты хочешь? – Ксено проявлял недюжее терпение. Поразительно ему несвойственное.       — Хочу вернуться в прошлое и не знать, что мой муж может опуститься до попыток меня убить.       — Я не пытался тебя убить, – Ксено не скрыл раздражение.       Стенли подождал несколько секунд, в надежде услышать хотя бы жалкие попытки оправдаться, да куда там. Ксено и оправдания, похоже, не компилируются в одной точке пространства.       — И всё? – не выдержал Стенли. – Ты просто меня не убивал? Очень мило, спасибо, что сказал.       — Остановись, – Ксено поднял руки в примирительном жесте. – Я пытаюсь понять, какие слова будут лучшими в сложившейся ситуации.       — Ты «пытаешься понять», как соврать правдоподобнее, – выплюнул Стенли. – Просто признайся, что в твои рассчёты не входило моё выживание. Ну, извини.       — Стен, не заводись, у меня нет сил тебя сдерживать.       — Ты и не имеешь права меня сдерживать. С чего ты вообще взял, что я нуждаюсь в твоём контроле?       Ксено шумно медленно вдохнул и так же медленно выдохнул.       — Успокойся. Включи мозги. Ты много пережил, не понимаешь, что происходит, испытываешь гнев — это…       — Скажешь, что это «нормально», и я тебя точно пристрелю. – Стенли наконец нашёл в себе смелость приблизиться и наставить дуло прямиком в сердце.       Ксено поднял взгляд, но посмотрел куда-то мимо. Он казался измотанным. Только Стенли не верил его игре.       — Это не нормально. – Выцветший тон Ксено пугал. – Тем более для тебя. Стен, очнись, это на тебя не похоже. Мне больно видеть тебя таким. – Он вдруг резко выдохнул и обречённо обхватил пальцами виски. – Хорошо. Да. Да, ты прав, я виноват в том, что сейчас происходит, но дай мне время объяснить причину.       — У тебя было полтора месяца, чтобы объясниться.       — На самом деле, у меня был только месяц. Две недели ты пролежал в каматозе.       — А, ну это всё меняет! – Нет, реально, идея пристрелить Ксено уже не казалась крайней мерой.       — Стен, уймись, я приезжал, когда ты валялся в реанимации. А потом решил потратить время на кое-что более полезное, чем на поездки по три часа в одну сторону.       Стенли присвистнул от наглости.       — Ты сейчас выписываешь себе смертный приговор.       — Блядь, – смешно, Ксено не из тех, кто позволял ругательствам проникать в его речь. – Я просто хотел покончить со всем, чтобы стать свободнее.       — Ах, значит, тебе не хватало свободы.       — Я не об этом!       — А о чём же?       Для человека, в которого тычут пистолетом, Ксено вёл себя чересчур своевольно. Он вообще не считывал ситуацию. Конечно, куда Стенли до уровня его высочества. Даже пушка не добавляла веса. Оружие в руках нижайшего — не повод поддаваться панике. Стенли понимал всё чётче и чётче — его никогда не воспринимали всерьёз. Он просто был удобным и послушным.       Слепым влюблённым придурком.       — Стен. Это важно: положи пистолет. И не бери больше ничего из своего…       Приказы-приказы, опять приказы!       — Закрой рот, Хьюстон.       Ксено укоризненно прошептал: «Да твою мать!» — но, вот чудо, заткнулся.       Ровно на секунду.       — В твоей винтовке была дистрофия свинца, в твоей пушке сейчас дистрофия свинца, во всём нашем доме и, возможно, ближайшей округе — дистрофия, блядь, свинца, положи пистолет и хватит истерить!       — Я. Не. Истерю.       — Ты вообще слышишь меня?       О, Стенли всё прекрасно услышал, Ксено опять решал, что Стенли делает и кем он является. А знаете, пусть так и будет. Если Стенли истеричка, то это не проблема. Нет-нет. Это даже хорошо. Почему бы и да? В нём накопилось столько гнева, сколько хватило бы на новый большой взрыв.       Он представил, как простреливает Ксено колени, заставляет его упасть, потом простреливает плечи, локти, кисти, лишает жизни по чуть-чуть, отбирает возможность двигаться и сопротивляться. Как вытаскивает острый на пакости язык — отстреливает и его. А последнюю пулю, дарящую освобождение от боли и страданий, оставляет себе. Милосердие следует держать ближе к сердцу.       — Если бы ты знал, как я хочу тебя убить, ты бы не называл меня истеричкой, – Стенли шипел, выдавливая слова. Он провёл дулом пистолета от сердца Ксено по груди вверх прямо до беззащитной кожи под челюстью. – Лучше бы ты заранее молил меня о пощаде.       Ксено сжал губы. Теперь он злился.       — Я знал другого Стенли Шнайдера. – Знакомая фраза. То, как Ксено упорно игнорировал уставленный на него пистолет, вызывало странное восхищение.       — Извини, Хьюстон, твоя послушная псина сдохла. Теперь я за неё.       Уже потом, вспоминая произошедшее, Стенли понял, почему. Почему после тех небрежных слов о сдохшей псине, Ксено повёл себя… Так. Так странно. Так… Пугающе. Он вдруг побагровел, сжал кулаки, вскинул подбородок, всем видом показывая, насколько ему насрать на то недоразумение, что Стенли считал смертельным оружием у его горла, и ровно сказал:       — Вот, значит, как ты меня воспринимаешь — дрессировщиком.       — Не пытайся делать вид, что это не так, – Стенли погладил спусковой крючок. – Ты никогда не относился ко мне как к равному.       Ксено вытаращил глаза, открыл рот и захлебнулся воздухом вместе с комом невысказанных возмущений.       Стенли позабавила реакция. Он рассмеялся.       Ксено же буквально рассвирепел. Его прорвало.       — То есть, по-твоему, я настолько жалок, что выбрал себе не партнёра, а домашнее животное?! Ты правда думаешь, что?.. Серьёзно? Какого чёрта, Стенли! Я, блядь, похож на зоофила? Если бы я хотел собаку — завёл бы, блядь, собаку! – Ксено сделал шаг назад и просто отмахнулся от пистолета, словно от мухи. – Не перекладывай свои проблемы на меня. Если ты сам не чувствовал себя, как ты там выразился? Равным? – Стенли против воли коротко кивнул. – Отлично! Вот именно тут я ни при чём. Ебись со своими тараканами и комплексом неполноценности сам! Нравится быть послушной псиной — пожалуйста, я тебе сейчас выдам сотню команд. Не забудь побегать за хвостом и дать лапу.       Стенли опешил от той лёгкости, с которой Ксено отверг его. Во всех смыслах отверг. Отверг его чувства, его боль, его обвинения, даже наставленный ствол — и его отверг. Лёгким движением руки. Проще простого.       Что со Стенли не так? Почему он как дурак опять ничего не сделал? Почему он так…       Так…              Ведом?       Время загустело тошнотворным походным бульоном, из которого иногда всплывало нечто, похожее на протухшую суть.       Адреналин ударил в голову. Кровь зашумела в ушах. Стенли снова увидел себя обездвиженным, оплетённым корнями и травой. Безвольным, потерянным в гуще болота и леса.       В солнечном сплетении невыносимо заныло от голода и жажды.       Довольно.       Стенли в гневе шагнул к Ксено. Он схватил его за грудки с чётким намерением убить. Растерзать. Искромсать.       Порвать на кусочки.       В то мгновение мутный уставший взгляд Ксено очистился страхом.       И тогда Стенли, повинуясь первобытным инстинктам, впился в холодные губы.       О, боги севера, как, оказывается, Стенли ненавидел эти лживые, ядовитые, тонкие, сладкие губы. Стенли упивался их отравленной сутью.       Он горел и не мог остановиться.       Ксено задрожал. Ему не хватало воздуха. Он попытался вырваться, только Стенли плевал на его потребности. Стенли вдруг понял, как это работает.       Кто сильнее, тот и прав.       Со всей грубостью углубив поцелуй, Стенли вообразил, что случилось бы, если бы он подчинился — дал Ксено снова управлять процессом. Представил, как покорно садится на колени, позволяет себя разоружить, уложить на лопатки, как боится поднять взгляд, как молит о прощении за дерзость, плачет, скулит, унижается…       А потом представил, как то же самое делает с Ксено.       По телу прокатилась волна испепеляющего жара.       О, да, он сделает это с ним.       Не медля, Стенли закинул Ксено на плечо и, игнорируя крики, так и не выпустив пистолет, рванул из мастерской. Несмотря на нелёгкую ношу, Стенли взлетел по лестнице, окрылённый, опьянённый, до сумасшествия воодушевлённый открывшейся перспективе использовать того, кто всю жизнь использовал его.       Пора перевернуть игру.       Громко возмущающийся Ксено полетел на кровать. Как они оказались в спальне? Да похуй, есть вопросы поважнее.       С чего бы начать?       Избить? Вскрыть? Сломать? Нет. Это в последнюю очередь. Сначала раздеть. Стен осмотрел вечно укутанного по горло Ксено. Как же Стенли ненавидел его манеру скрываться за тканью, туго зашнуровывать оксфорды, застёгиваться на последнюю пуговицу и поднимать воротник. Глупость. Форменная глупость! Стенли разрывался между желанием придушить Ксено вот этим вот блядским, совершенно не идущим ему фиолетовым галстуком и потребностью сорвать с Ксено каждый слой. Можно даже вместе с кожей.       Вместе со всеми масками.       Блядь, Стенли опять невыносимо тянуло к его губам.       — Стен?       Кажется, Стенли конкретно завис, если Ксено решился открыть свой поганый рот. Слишком много вольностей. С Ксено так нельзя. Зазеваешься — и потеряешь с трудом присвоенную инициативу. Опасно.       Стенли вспомнил о пистолете и направил его на Ксено.       — Знаешь, я давно хотел сказать, что ненавижу вашу сраную американскую манеру залезать на кровать в обуви.       Ксено благоразумно умолчал, что его вообще-то на кровать кинули и обувь уж точно не первая его забота, особенно сейчас.       — Раздевайся, – Стенли взвёл курок, добавив словам веса, – и постарайся сделать это элегантно.       Ксено где-то секунду смотрел на Стенли, а потом усмехнулся и действительно потянулся к ногам, видимо, чтобы сбросить те самые педантично утянутые оксфорды.       Стенли взбесила эта небрежная усмешка.       Очевидно. Ксено не воспринимал угрозы Стенли всерьёз. Казалось, он просто делал одолжение.       Оксфорды с тяжёлым глухим стуком упали на пол. Следом Ксено дотронулся до манжет и медленно отстегнул запонки. Он собрал их в кулаке, думая, что делать, но, в конечном итоге, вытянул руку и медленно раскрыл ладонь, по одной роняя на пол.       Запонки, как пули, отчеканили чечётку на дорогом дубовом паркете.       Затем Ксено закатал манжеты и, наконец, принялся ослаблять галстук.       — Оставь его, – Стенли отмер. Он всё ещё держал пистолет, выставив его последним оплотом контроля — мостом, между прошлым и той чёрной непредсказуемой бездной, которая ждала их дальше.       Ксено укоризненно вздохнул, но послушался. Он оставил ослабленный галстук, перейдя к пуговицам рубашки. Неторопливо, он принялся расстёгивать одну за другой.       Стенли поразился — настолько представшая картина перекликалась с его страшными видениями. Как будто и не видения это вовсе. Как будто они — и есть реальность. А вот послушно исполняющий под дулом пистолета приказы Ксено — настоящая галлюцинация. Такое могло привидеться только в конкретной горячке.       Стало ещё жарче. В недрах Земли, наверно, прохладнее.       Скопившийся жар требовал выхода.       — Ты не стараешься. – Стенли поставил колено на кровать, наседая сверху. Ксено пренебрежительно закатил глаза и даже не подумал отползти. Тот страх, что несколько минут назад проскочил в его взгляде, исчез окончательно.       — Условия не располагают, – улыбка Ксено резала подобно наточенному дамасску.       — Не помню, чтобы тебе позволяли открывать рот.       С этими словами Стенли провёл дулом по губам Ксено, не заботясь о пересчитавших металлическую кромку зубах. Ксено поморщился и, наконец, попытался привстать, чтобы отползти, но Стенли громко рыкнул.       Ксено понял намёк, примиряюще развёл руки и обратно повалился на кровать.       Стенли в который раз перемкнуло. Взметнувшийся воздух смешал волосы Ксено, превратив его идеальную укладку в небрежный бардак. Оттянутый галстук съехал в сторону, расстёгнутая до груди рубашка распахнулась, рукава задрались, обнажив сильные предплечья.       Как же хорошо Ксено смотрелся с пистолетом во рту.       Стенли нравилась эта скрытая сила Ксено. Рядом со сгорбившимися коллегами-нёрдами, он сиял непоколебимой стеной. Вообще-то, он был такого же роста, что и Стенли, а его плечи не сильно уступали в ширине. Да, на фоне Стенли любой показался бы незначимым, но когда они с Ксено стояли рядом, окружающие благоразумно считались с обоими.       Поэтому растрёпанный, покорённый, пригвождённый пистолетом Ксено смотрелся лучше всех чудес света.       Момент триумфа над силой и интеллектом.       — Оближи его, – Стенли чуть повернул пистолет, ввинчиваясь глубже в нахальный рот. Ксено зажмурился и громко задышал, всем видом показывая недовольство. – Живее.       Наконец, Ксено подчинился. О, он научится повиноваться без пререканий. Это вопрос времени. Времени и твёрдого воспитания.       Ксено коротко, с отвращением-небрежно высунул язык и провёл по холодному железу.       Лицо Стенли разрезала бесконтрольная улыбка.       — А теперь, продолжай раздеваться. И не забывай про ствол.       Ксено, видимо, понял, что к чему, поэтому на этот раз послушался с первого раза. Он обхватил пистолет губами и… Блядские боги, почему Стенли раньше не заставил Ксено облизать весь его арсенал?       В паху стало немного… Тесно.       А когда руки Ксено осторожно вернулись к пуговицам рубашки, Стенли чудом не выстрелил. Всё напряжение, копившееся месяцами, упёрлось в кончик пальца.       Интересно, ощущал ли Ксено, насколько близок к могиле?       Единственное, что тогда спасло Ксено — назойливая, не дающая ослабить контроль мысль: как же жалко будет хоронить его в закрытом гробу. Почему-то Стенли мечтал увидеть его мёртвое лицо целым. Всю красоту Ксено в застывшем мгновении. Стенли не сомневался — даже мёртвым он будет улыбаться. Не благоговейно, не покойно, а как ему свойственно: исподтишка, хитро. Я вас надурил, придурки, вы все дрожите, боитесь умереть, а я — нет. Я отбыл в мир иной, и вы мне сделали большое одолжение, оставшись здесь. Прощайте, неудачники.       Поэтому Стенли сдержался. Не поддался слабости и не спустил крючок.       Да, наверно дело в этом.       Ксено расстегнул последнюю пуговицу рубашки, а Стенли загнал ствол ещё глубже в горло. Ксено рефлекторно дёрнул ногами, поперхнулся и закашлялся, закатив глаза. Из уголка губ по щеке потекла слюна.       — Сколько же грязи ты разводишь, – голос Стенли скатился в хрип.       Ксено не ответил. С набитым ртом особо в диалог не вступишь.       Чёрт. Как же всё-таки хотелось выпустить пулю.       Из последних сил взяв себя в руки, Стенли вытащил пистолет и медленно повёл мокрым холодным железом по шее вниз. По открывшейся груди, по рёбрам, особенно задержался на солнечном сплетении. Стенли каждый раз искренне поражался, почему такое нежное, беззащитное место существует на теле Ксено?       Разве Ксено обычный уязвимый человек?       Ксено продолжал шумно дышать, так и не открыв глаз. Он выглядел бледнее обычного, но лихорадочный румянец на щеках выдавал острое возбуждение.       Больной.       Стенли это заводило не меньше.       Оба больные.       — Нравится быть на грани? Знать, что в любой момент наступит конец?       — Ха-ха, – без толики веселья выдохнул Ксено, – это ты себя спрашиваешь?       Стенли вернул пистолет в его спесивый рот.       — С дисциплиной у тебя проблемы.       — Дп-шт.       Стенли расшифровал в смазанном шипении посыл далеко и надолго. Предсказуемо. Своевольно и безрассудно.       В прочем, это же только начало. У Стенли уже давно нет плана, но зато появилась идея.       — Давай посмотрим, сколько команд ты выучишь.       — Угостишь, красавчик?       К Стенли подсела фигуристая девка с декольте до пупка, объёмными сиськами и трагично, как бы случайно, потёкшей тушью, делающей её глаза грустнее, но выразительнее. Типичная работница относительно дорогого стрипклуба. Вроде шлюха-шлюхой, но в голове чуть больше одного нейрона. То, что нужно.       — Угощу, – улыбнулся Стенли точно выверенной улыбкой. Это была улыбка из арсенала времён последних курсов военного училища, когда прапор выдавал сутки в увольнении, и если за двадцать четыре часа не нашёл с кем развлечься, то следующие два месяца можешь наслаждаться приступами спермотоксикоза в двойном размере. Спермотоксикоз наступал в любом случае, но так хотя бы появлялся шанс обнулить напряжение на пару дней.       Как снайпер, Стенли ценил возможность перезагрузиться. Поэтому улыбка била навылет.       Девка засияла пуще солнца над техасской пустыней. Девка очевидно чувствовала, что не из лиги Стенли, но что-то заставило её попытать удачу.       И, вот чудо, Стенли согласился.       — Итак, красавчик, – мерзко-приторно протянула девка, получив дорогущий скучный, как она сама, джин-тоник, – чем я могу тебя порадовать?       — А чего бы ты хотела? – Стенли добавил к улыбке заинтересованно приподнятую бровь. Отличная комбинация.       — О, нет-нет, симпатяжка, здесь выбираешь ты.       Стенли понимал эту сторону дел. Он должен чётко сказать, какую услугу требует, чтобы потом его же чёткие требования превратились в чёткую позицию в ценнике. Хорошо. Дело честное.       — Тогда скажи, из чего я могу выбирать.       — Другой разговор, ковбой, – рассмеялась и расслабилась девка, – что ж, давай посмотрим… Мы можем начать с танца. Только ты и я — я станцую тебе. Естественно, чем дальше — тем меньше на мне будет одежды, а если коснёшься, я перейду к более активным, – она многозначно посмотрела на ширинку, – действиям, но если тебе и этого будет мало, а поверь мне, тебе будет мало… – Девка расправила плечи, демонстрируя себя подстать товару. – Тогда я подставлю дружеское плечо.       О, да, дружеское плечо — то, что нужно Стенли в эту минуту. Определённо.       Они зашли в небольшую комнатку с шестом и внушительной кроватью. Кажется, девка не сомневалась в успехе кампании. Она тут же приказала Стенли сесть на кровать, а сама выдала несколько фигур на пилоне. «Для разогрева», — оповестила она.       Стенли послушался и сел. У него здесь чёткая задача. Да, пожалуй, он доверится профессионалу. Хотя, может, стоило позвать ещё несколько девочек? Ну, чтобы наверняка. В смысле, чтобы Стенли точно не занимал голову чёрт знает чем. Например, позорно потерянной возможностью наконец-то выкурить сигарету. Понимаете, как тупо? У него был шанс! Он даже купил целый блок, но с чего-то решил, что сможет вкусить запретный плод, так сказать, в процессе. А в итоге? Что в итоге? В клубах нельзя курить! С каких это, блядь, пор? Сексом заниматься, значит, можно, а курить нельзя? Да это же одно и то же!       Hallo, какого хера?       Девка тем временем уже очутилась на коленях Стенли, томно стягивая с себя лифчик.       Он что, пропустил первый акт?       Неловко вышло.       Весь день, честно говоря, состоял из, кхм, неловких моментов. Знаете, неловко, когда привязываешь своего мужа к кровати, пихаешь ему в рот кляп, входишь без подготовки, а потом понимаешь, что… Ну… Не получается. Тело пылает — буквально горит на пике — хочется простого человеческого кончить — а нихуя.       Ни-ху-я, Стенли.       Вот тогда бросаешь всё и с громким хлопком двери уходишь из дома.       Очень неловко.       Ксено же так и остался привязанным, да?       Ой, как будто Стенли это волнует.       — Эй, красавчик, ты тут? – девка закончила выплясывать на коленях и недвусмысленно раздвинула ноги Стенли. В её руке заблестел квадратный блистер презерватива. – Продолжаем?       — Продолжаем.       — Как скажешь, сладкий.       Хотелось блевать от притворной гнилой нежности, сочащейся из рта человека, которому платят за то, чтобы изображать вечную любовь на пять минут. Стенли больше заводили искренние и полные разума проклятия от того, кто сейчас, кажется, так и лежал привязанный к кровати в их спальне.       О, привязывать Ксено — несравненное удовольствие. В сумраке затянутой блэкаутом комнаты горящие ненавистью бездонные чёрные глаза заводили пуще взорванной под давлением капли бензина. Прижатый к матрасу, с пистолетом в горле, Ксено не казался побеждённым. Он выглядел своенравным стратегом, просчитавшим каждый ход. Поэтому Стенли не доверял Ксено. Нет. Не-а. Ни на йоту. Поверьте, если в битве с Ксено вам кажется, что вы близки к победе, значит, ваши часы сочтены. Именно с этой мыслью Стенли сдавил грудь Ксено коленом, ласково сказал: «Только рыпнись», — отложил пистолет подальше, стянул с Ксено галстук, придирчиво осмотрел шёлковый материал, проверил швы, убедился в прочности, и только тогда демонстративно нежно, нарочито медленно обернул петлёй сначала одну руку, затем, другую, мол, смотри — простейшие узлы, примитивная комбинация, её может повторить даже ребёнок.       Но тебе это не поможет.       Даже зная, как это устроено, ты не выберешься.       Тебе не сбежать, Ксено.       А потом Стенли убрал колено с его груди и целую минуту слушал сиплые вздохи, добравшегося до кислорода тела.       Стенли привязал руки Ксено к спинке кровати. Не самая удобная позиция. Да, относительно безопасная, даже позволяющая лечь на бок при особом желании, но в любом случае — дискомфортная. Таков смысл. По капле, по чуть-чуть, но в какой-то момент Ксено будет мечтать только об одном — сменить положение.       Вот в чём суть правильных пыток.       Дальше Стенли стянул с него ремень, сорвал брюки вместе с трусами и обнаружил… Полную незаинтересованность в происходящем. Странно, Стенли ведь чувствовал…       А впрочем, какая разница?       Сегодня в центре — Стенли и его удовольствие. И если бы Стенли спросили, он бы ответил, что лично его всё устраивает. И красные следы вокруг узлов на запястьях, и натянутые мышцы пойманных рук, и глаза, в которых не различишь границы зрачка. Ксено лежал поверженным зверем на разделочном столе.       О да, Стенли безусловно всё нравилось.       Почти всё нравилось.       Он расстегнул ширинку, готовый позабавиться с добычей.       Из мыслей вырвало отвратительное хлюпанье в районе паха. Стенли, обнаружил себя так и сидевшим на кровати борделя. Он отстранённо посмотрел вниз.       Ну… Девка старалась.       Что Стенли вообще тут делал? А, точно, кажется, пытался проверить, держится ли его крыша на последнем гвозде.       Очевидно же — слетела к чёртовой прабабке.       Слетела она, наверно, на крике Ксено. Ровно в тот момент, когда Стенли сделал глупость и, забыв о смазке как о концепции, попытался войти. В подсознании он знал, что наебать анатомию не получится. Отличная идея, Стенли, жаль, не сработает.       Сработало.       Понял это Стенли, когда Ксено издал невозможный для него звук.       Великие боги, он правда вскрикнул.       — О, да ты, оказывается, не импотент! – девка ворвалась в ткань воспоминаний без приглашения. Вот кто её просил использовать рот не по назначению? Её работа — сосать и не мешать, а не отвлекать от…       Блядь, нет, это тупо до невозможности. Платить проститутке за отсос, во время которого фантазировать о собственном муже, привязанном к кровати в спальне, когда он правда привязан к кровати в спальне? Да это последняя стадия извращения! Стенли просто хотел покурить и кончить. Кончить и покурить.       И повторять цикл до тех пор, пока Ксено не начнёт умолять о пощаде.       В тот момент, когда Ксено вскрикнул, Стенли почувствовал азарт. Колкие мурашки побежали по спине и охватили затылок. Очередная волна жара накрыла с головой, отозвавшись набатом в висках. Стенли сам не заметил, как сорвался, желая утопить Ксено в криках. Но тот лишь напряжённо замер и зажмурился, до крови прокусив губу. Слишком хорош в мастерстве сдерживаться. Слишком быстро приспособился к боли. Ни звука больше не издал. Даже дышал через раз.       Сам же себе делал хуже.       Звуки — лучший способ выразить чувства. А чувств Ксено хранил много, Стенли один из немногих хранил его тайну. В отличие от откровенно тупого Сенку, Ксено не отрицал эмоции, используя их в идеальных пропорциях в зависимости от ситуации. Особенно он любил злость. На ней он выживал. Она помогала двигаться вперёд и держать мир в узде.       По той же причине Ксено не любил страх. Непозволительная слабость.       Поэтому сдерживающийся Ксено означал только одно — он растерял дерзость. Он в ловушке. Он… Он… Блядь. Он в руках Стенли. Весь.       Целиком.       Стенли, чуть замедлившись, провёл по дрожащим ногам Ксено, остро поцеловал бедро, колено, лодыжку… И увидел оставшиеся носки. Как положено — на педантичных подвязках. Конечно, это же Ксено. Кто бы сомневался? Он даже умирая не забудет поправить костюм. А уж скатившийся носок — смертный грех против элегантности. Такого нельзя позволять, да, дорогой?       Эта деталь немного растопила сердце Стенли. Он любовно отстегнул первый носок, не забыв поцеловать следы от резинки, свернул и кинул его в угол комнаты, затем снял второй… Хотя, подождите. А он прекрасно бы смотрелся в качестве кляпа. Раз уж Ксено не хочет кричать, то что случится, если Стенли запретит ему? Молчать по своей воле и молчать по чужой…       Интригует, правда?       Стенли поделился размышлениями, как спрашивал совета о тюнинге пистолета. Ксено прятал лицо и не отвечал. Очевидно, тяжело отвечать, когда не хватает контроля. Когда больно, страшно и каждое слово совершенно точно используют против тебя.       — Смотри на меня. – Стенли схватил Ксено за челюсть, заставив того резко повернуть голову, и обжёгся. – Ого, что за непокорный взгляд?       А Ксено действительно хорошо держался. Тихо шипел сквозь рваные выдохи и ненавидел.       Стенли усмехнулся. Не теряя темпа, он наклонился, сорвав с сжатых губ почти невинный поцелуй. Только привкус крови добавил остроты. Демоны, Ксено пах свеженачищенной винтовкой после выстрела. Горячий порох губ и холодный металл непокорного взгляда.       О да, Ксено злился. Чертовски злился. И вся его злость питалась страхом. Теперь Стенли видел чётко, Ксено только и делал, что боялся. Гнев — ужас с ножом в руках. А если нож отнять…       Стенли разжал рот Ксено и затолкал кляп.       …паника захватит разум.       — Можешь кричать сколько хочешь. Теперь твой голос принадлежит мне, тебя никто не услышит.       Конечно, это ложь. Конечно, Ксено это знал. Ткань не заглушит стонов и слёз. А рано или поздно они вырвутся. Тогда-то Ксено и сломается окончательно. Когда отсутствие последнего контроля — последнего шанса не издать ни звука падёт — случится взрыв.       Стенли хотел оказаться в эпицентре.       Стенли поджигал фитиль.       До финала не хватало совсем немного.       — Блядь, да расслабься же.       Отсутствие смазки — хреновое решение. Стенли ходил по краю из натирающей боли и сексуальной эйфории, готовый сорваться в любую секунду. Его голодное тело с жадностью впитывало кайф, в груди теснилось. Ещё чуть-чуть. Хотя бы каплю. Если бы Ксено издал хоть один стон… Да, это бы решило проблему.       Стенли с размаху шлёпнул Ксено по бедру, но — кто бы мог подумать — лучше не стало. Ксено лишь зажмурился и напрягся сильнее.       Теперь и Стенли испытал однозначную боль.       — Вот тварь.       Комфорт Ксено не имел значения, а вот Стенли не отказался бы от возможности пользоваться чужим телом без собственных страданий. Видимо, пора менять диспозицию.       На одной силе воли, Стенли отстранился, храбро встречая последствия и масштаб катастрофы. Заранее напустив на лицо лёгкое отвращение, Стенли посмотрел вниз. Поразительно. «Катастрофа» выглядела на удивление неплохо, немного крови, да и всё. Если бы Ксено пришёл раньше, Стенли бы решил, что тот успел подготовиться. Но Ксено явился позже. И выглядел так, словно жил на работе последнюю вечность. Не сходится. Все эти физиологические проблемы анального секса требовали медленной растяжки и тщательно продуманных процедур.       Ксено точно не мог заняться ими в лаборатории.       Точно же?       Ведь если Ксено знал, что случится… Если как-то сорганизовался заранее…       То Стенли опять играл по чужому плану.       Вся накопленная нежность моментально испарилась. В душе Стенли не осталось ничего, кроме первобытного желания вырваться и сожрать врага.       Гнев. Вечный гнев. А, значит, опять страх.       Да. Страх.       Стенли окончательно отпустил Ксено, слез с кровати, зачесал растрепавшиеся волосы, привёл себя в порядок, застегнул ширинку и… не нашёл ничего лучше, чем просто уйти.       Он хлопнул дверью в спальню, спустился на первый этаж, схватил сумку, вышел из дома, а оказавшись на улице, побрёл чёрт знает куда.       Ну и пусть. Пусть Стенли тоже боится. Зато у него осталась свобода.       И вот он тут.       Запыхавшаяся девка не спасала ситуацию. Сколько она уже пыталась выдавить из Стенли хоть что-нибудь?       Нет, реально, надо было позвать трёх.       А вот если бы это был рот Ксено…       Да сколько можно, Стенли!       Он был так близок час назад, он был так близок сейчас. И просто не мог. Его тошнило от вида сосущей девки, тошнило от вульгарного антуража секс-клуба, тошнило от себя в конце концов.       — Ладно, хватит.       — Серьёзно? Красавчик, у тебя проблемы какие-то?       Стенли вздохнул, посмотрел в потолок и признал очевидное.       — Да. Огромные.       — Не, ну он хотя бы встал. И нехило так… – девка, как кошка, играющая с мышкой, толкнула пальцем и со смехом показала Стенли всю мощь инерции в его штанах. – Я бы попробовала оседлать, жалко терять возможность. Что скажешь?       — Бесполезно.       — Да почему? – девка обиженно надула губки. Конечно, её же буквально лишали зарплаты.       А Стенли, вот дурак, действительно задумался. Почему?       Он несколько секунд сидел с пустой головой, пока яркая вспышка болезненного осознания не пронзила душу.       Этот неправильно. Это противоречит закону самосохранения. Это просто идиотия. Но…       — Кажется, я очень сильно люблю. И очень сильно запутался.       — О, нет-нет, ковбой, здесь не сеанс психотерапии. Мы либо того, либо этого. Либо туда, либо сюда. Выбирай.       Еле накопленное возбуждение утихало. По рукам, ногам, животу растекалось неприятное чувство неудовлетворённости. Оно не помещалось в теле, но, не находя выхода, разбивалось об углы приличий и социальной желательности.       Девка, окончательно убедившись, что продолжения не будет, встала, сняла со Стенли презерватив и немного агрессивно запихала всё остальное в штаны. Типичная мамка, а Стенли три года и он замарался.       — Ну чо, выходим? Собирайся быстрее, возможно, я успею захомутать кого-нибудь ещё.       — Побудь здесь со мной немного. – Стенли сам охуел от собственной наглости и сентиментальности. – Давай, я оплачу тебе по полной, а на самом деле мы просто поговорим?       — О, так ты всё-таки хочешь сеанс терапии, – девка закатила глаза, но перспектива получить деньги её прельстила. – Окей. Только давай без соплей и слёз. Терпеть не могу, когда мужики плачут. Ну, блядь, – она села рядом, – выкладывай, что за хуйня произошла с твоей жизнью, которую не может исправить старый добрый отсос? Дай угадаю? Баба мечты не даёт?       Учитывая, что Стенли уже проговорился про любовь и запутанность, догадка о проблеме в отношениях была очевидна, но всё равно приятно знать, что тебя слышали. Возможно, девка станет не самым худшим собеседником.       — Мы… Поссорились. Я предал доверие, хотел, как лучше, а получилось… Короче, мне отомстили. И я не был готов к тому, что человек, которому я доверял столько лет, способен так себя повести.       — Воу-воу, ты меня, конечно, прости, но пока что выглядит так, будто ты накосячил, а когда с тобой поступили так же — сразу поджал хвост и заскулил. Не обессудь, но зуб за зуб и всё такое — норм тема.       Стенли молча снял механическую перчатку и провёл по шрамам на лице.       — Я не спорю, что согрешил, но если упрощать, я просто сказал не то не тому. А вот так со мной поступили в наказание.       Девка осмотрела обезображенную руку, присвистнула, почесала нос и, наконец, заключила:       — Сори, красавчик, вопрос снят. Она просто монстр.       — Ха-ха, да, она у меня такая. – Стенли вернул механическую перчатку на место и опустил взгляд с грустной улыбкой. – Я же и полюбил за это. Думал, справлюсь, – он помрачнел. – Не справился.       — А где она сейчас?       — Скорее всего, дома.       В путах, без штанов, в одной расстёгнутой рубашке и с кляпом во рту. Если, конечно, принцесса не сбежала. Стенли сходу придумал три способа обрести свободу и вырваться. Так что, возможно, Стенли уже поджидает полиция, а с Ксено снимают побои.       Это в лучшем случае.       В худшем — забытый на кровати рядом с Ксено пистолет уже на взводе.       — Иди к ней.       — Что?       — Иди и выеби её! Давай, как в романтических боевиках! Ты врываешься в дом, хватаешь её, показываешь, кто тут муж-жчина! – Девка приложила ладони к щекам с видом фанатки дешёвых драм. – Вперёд, я уверена, она только этого и ждёт!       Стенли, вот удивительно, смог искренне засмеяться.       — Я пытался так сделать.       — Ну? И? Какого хера ты тут?       — Я не знаю.       Девка снова закатила глаза.       — Чего ты не знаешь? Как возбудить женщину? Тебе показать, где находится клитор?       Стенли тяжело и долго смотрел на девку, пока не нашёл в себе силы признаться:       — Спасибо, не надо. Я замужем.       Девка аж подскочила на кровати, всплеснув руками!       — Так ты гей! Наконец, в моей практике появился гей!       Теперь пришла очередь Стенли закатывать глаза. Он зачем-то начал оправдываться.       — Де юро, я би, а де факто, кажется, ни шагу без разрешения сделать не могу.       — Божечки, подумать только, я сосала гею, и у него встал! Как я хороша! Расскажу своим — не поверят! – девка не слушала. – А вы давно вместе? А у вас чёткие роли? А правда, что от простаты так же приятно, как от стимуляции клитора? А ты можешь кончить без рук? Расскажи, я хочу всё знать!       Возможно, Стенли пожалеет об этом разговоре.       — Почему мы вообще это обсуждаем?       — Как я поняла, потому что ты ссышь пойти к своему вредному мужу и выебать его?       Не поспоришь.       Стенли задумчиво зачесал непослушную прядь, но всё-таки принялся отвечать.       — Мы вместе уже больше десяти лет, и всё это время я тащился по нему, как уж по асфальту. – «И до сих пор тащусь,» — подумал Стенли, но не сказал. – Нет, чётких ролей у нас нет, каждый вариант даёт свои плюсы, но я не был женщиной, поэтому не знаю, как сравнить ощущения.       — Ну-ну, не томи, реально ли кончить только от задницы? Или это миф? Умоляю, не скрывай.       — Реально.       — Ка-апец! Охуеть! Почему я не мужик?! И хуй есть, и от задницы торчишь! Ну почему мне досталась лишняя кровоточащая дырка?!       Человеку с таким уровнем притязаний, наверно, кроме хуя, действительно ничего и не надо.       — Ещё вопрос, а если я надену страпон, ты мне дашь?       — Всё, прекращай! – заржал Стенли.       — Так дашь?       — Это угроза? Аккуратнее, – Стен сжал кулаки и хрустнул шеей, – я умею переговариваться с террористами?       — О, правда? И что же ты с ними делаешь?       — Тебе лучше не знать.       — Страшно-страшно, – девка перестала возбуждённо скакать по комнате и вальяжно вернулась на кровать. – С террористами он, значит, дела имеет, а муженька своего испугался и прибежал ко мне плакаться.       — Вообще, я пришёл трахаться.       — Поверь, сладкий, ты пришёл не за этим, иначе я бы сейчас была в другом положении. Итак, зачем ты пришёл на самом деле?       Вот чего Стен не ожидал, так это внезапного вопроса вглубь. Девка лукаво улыбнулась, точно осознавая, что смена амплуа не прошла незамеченной.       — Давай, красавчик, признавайся. Поверь, ты не первый, кто плачется мне в сиськи, можешь мне доверять, у меня опыта больше, чем у некоторых докторов за кушеткой.       — Невероятно, не ты ли была против терапии?       — Я всё ещё против. Ебаться прикольнее. В наш век медицины и контрацепции — секс — самое весёлое занятие. В любом случае, – девка панибратски хлопнула Стенли по плечу, тот аж поперхнулся, – с темы не слетай. Зачем лично ты завалился в нашу богадельню? Откуда ты упал, о, ангел в доспехах, и кто тебя выгнал из Рая?       — Знаешь, у меня наоборот чувство, что я наконец вышел из Ада.       — Так в чём проблема?       И опять он тут. Они плясали вокруг да около уже несколько минут, а Стенли, действительно, ссал посмотреть правде в глаза.       — Не знаю, с чего начать. Не понимаю, за что ухватиться.       — Слушай, ну если он реально отмороженный психопат, так просто уходи из дома и разводись. Деньги у тебя явно есть, придумаешь, куда свалить подальше, заживёшь, не пропадёшь.       Идея вернуться обратно в Германию не вызвала никаких эмоций. Ни радости, ни отрицания. Его всегда ждали и в Берлине, и в тихом, запрятанном в чаще Шварцвальда семейном доме. Он достался Стенли по наследству от деда. Вместе с крепким телом, быстрым умом, зажигалкой и тягой к табаку.       Действительно, уехать бы туда.       А ведь Ксено тоже любил тот дом. Каждый раз, когда у них совпадали немногочисленные отпуска, они скрывались в нём, подальше от людей, ближе к природе — ближе к сладким горным рекам и пряным туманам, ближе к терпким пихтам и горьким дубам. Дом стоял на окраине дорфа и насчитывал лет двести, не меньше, поэтому Ксено каждый раз занимался его «очеловечиванием». Он своими руками построил лопастной генератор, использовав старые мельничные чертежи. Он говорил, ему нравится бороться с природой.       Говорил, ему нравится бороться с природой вместе со Стенли.       Ксено стоял по колено в быстрой холодной воде, подвернув штаны и закатав рукава. Он настраивал огромный деревянный винт, вещал о каких-то клапанах Теслы, а Стенли очарованно наблюдал. В их маленьком Эдеме не существовало ничего, кроме разума и восхищения. Разум превращал необузданную энергию гор в ток, а восхищение вытаскивало разум из стылых вод, чтоб согреть в объятиях.       Боги, как же Стенли херово.       — Я не сбегу от него, – он устало помассировал глаза. – Не смогу.       — Ну тогда у нас начинается рубрика «сдохни или умри». Стокгольмский синдром? Дать контакт психотерапевта? Ты знаешь, что любить своего абьюзера — плохая стратегия?       Да почему все пытаются засунуть Стенли к мозголазам?!       — И что ты предлагаешь?       — Всё ещё предлагаю не водиться с тем, кто искалечил такое милое личико. Кстати, борода тебе не идёт. Ставлю Франклина, это новый тренд в твоей жизни. Каждый приступ депрессии женщины херачат каре, а мужики отращивают бороды.       Стенли и забыл о бороде. Хотя, признаться, она давала некое ощущение защиты.       — Сбрею. Просто не до этого было.       — И постригись.       — Что ещё скажешь?       — Перестань строить из себя жертву. Давай, расправь плечи, Атлант. И, раз уж ты отказываешься действовать по уму, вернись и выпори его хорошенько. Чтоб знал, кто тут главный. Ты же умеешь общаться с террористами!       Да Стенли и так знал, кто тут главный.       — Выпороть — маловато будет, – усмехнулся он. – Но суть я понял.       — Я вообще-то шутила. Лучше скажи, когда вы в последний раз разговаривали?       Стенли замялся.       — Сегодня, – он поморщился. – Неудачный опыт.       Самое неприятное заключалось в том, что разговор не пошёл из-за самого Стенли.       — Попробуй ещё раз. Скажи ему всё, что ты чувствуешь. Если он хоть капельку тебя любит, он поймёт тебя.       А что сказать? Что Стенли потерян для общества, раз не может вырвать из сердца кусок удушающей привязанности? Что он никто без своего личного бога? Без Прометея, который высек его в пустой душе огонь и страсть жить? Что Стенли хочет поклоняться Ксено? И что Стенли же почему-то чувствует себя виноватым?       Виноватым за то, что нарушил чужой замысел.       И за то, что потом дерзнул выжить.       — Блядь. Это просто невозможно.       Такой каши в голове у Стенли не варилось никогда. Его мотыляло от обожания до натурального желания убить. Какого хрена? Стенли действительно знал себя другим человеком.       Однажды Асагири спросил, правильно ли он перевёл на немецкий старую английскую фразу: если собака кусает человека — это не новость, если человек кусает собаку — вот это новость.       А новость в том, что внутренний человек Стенли как раз пытался сожрать визжащую внутреннюю собаку, лишь бы она заткнулась и никогда больше не возникала. Нет уже сил слушать её скулёж. Ксено прав. В прочем, блядь, как и всегда. Всё верно — это Стенли назначил себя верным Цербером. Он псина по собственному желанию. Коллеги тоже обозвали его Гончей, но сколько в этом от окружающих, а сколько от самого Стенли?       Именно.       Просто Стенли давно пора признать — он трус. И все его проблемы — результат его же делегированных решений.       Если хочешь эволюционировать — разгребай сам.       — Хорошо, ты права, я пойду домой.       — Ой, как будто делаешь мне одолжение. Мне-то что? Ты уйдёшь, и я больше тебя никогда не увижу. Надеюсь. Хотя, не знаю, заходи снова, если что? – девка подмигнула. – Даже жаль, что не узнаю, чем кончилась ваша остросюжетная гейская драма.       — Ну, кто-то из нас точно в каком-то смысле кончит.       — Но не я, – девка грустно возвела глаза к небу. – Как тебя зовут-то, красавчик? Вдруг завтра увижу твоё имя в криминальной сводке?       Стенли и девка уже стояли у двери, готовясь к выходу. Стенли не долго думая, протянул ей руку.       — Капитан Стенли Шнайдер.       — Фига официально, ну здравствуйте, капитан Шнайдер. Приятно было иметь с вами и Шнайдером-младшим дело. Пусть и не долго, – усмехнулась она. – Кстати, не забудь чаевые!       Они дошли до барной стойки. Девка, уже потеряла интерес к Стенли, высматривая новый денежный мешок. Оставался последний шанс сказать ей спасибо.       — Спасибо.       — Дорогой, я тебя умоляю, не благодари меня при всём честном народе, тебя не так поймут.       — Я просто хотел сказать, что мне ценно твоё терпение. Я наконец смог немного заземлиться.       — Серьёзно, ты не делаешь ситуацию лучше.       — Кстати, как тебя зовут?       Девка уже шагнула к следующей потенциальной цели, но успела махнуть на прощание и бросить:       — Здесь меня зовут Амариллис.       Трава на заднем дворе давно требовала стрижки.       Стенли прикурил от ещё не законченной сигареты и затянулся ими обеими, силясь перебить липовый привкус воздуха. В пепельнице на веранде собралось штук пять окурков. Ну вот станет десять — и можно запускать газонокосилку. Торопиться некуда. Тем более, пиво ещё не охладилось.       Солнце давно перевалило зенит, медленно стремясь к закату, значит, часа через полтора западные комнаты обагрятся последними лучами.       Спальня тоже выходила на запад.       Если войти в неё на закате, удастся насладиться приятным зрелищем.       Стенли прикрыл глаза. Он умиротворённо вздохнул, смиряясь с ударившей в нос непрошенной сладостью. Липы-липы, опять липы. Кто их посадил? Сам Стенли? Их точно не было до покупки дома, Ксено участком не занимался… Да, значит, Стенли. Но зачем? Почему не пихты, дубы или орешник? Да хоть пальмы с ананасами, почему липы?! Стенли силился вспомнить, но память, гадюка, уползала быстрее движения мысли.       Кажется, отец любил липы. Дед тоже. Что же с этими липами не так? Что в этих липах такого, из-за чего Стенли старательно расставил их по всему периметру посреди грёбаного Техаса?       В чём их загадка?       Через пять сигарет Стенли закурил ещё одну.       Он задумчиво повертел дедушкину зиппо с надписью, за которую в Германии можно нехило так присесть, постучал по подлокотнику шезлонга искусственными пальцами, посмотрел на солнце… И, приняв волевое решение, попёрся в гараж за газонокосилкой. Задний двор в настолько непотребном виде оставлять ну точно нельзя. Соседи засмеют.       Путь пролегал через кухню. На автомате Стенли убрал тарелки после обеда в посудомойку, закинул лежащий на столе телефон Ксено в карман, и, подхватив заветную баночку из холодильника, двинулся дальше.       Курить не переставал. Дымил прямо в доме. Да, это варварство. Да, Стенли дикарь. Да-да, он в курсе. А что ему сделают?       Глоток пива — маленький оргазм. А затянуться после него — нечто за гранью диапазона человеческих ощущений. Один вдох — и джетпак с зарядом до седьмого неба готов. С таким набором Стенли и вывез газонокосилку на улицу. Можно было бы быть аккуратнее и, например, не царапать Порше Ксено по пути, пытаясь дотолкать неповоротливую байдурину до выхода лишь одной травмированной рукой, но, камон, Стенли уже задавал себе этот вопрос сегодня.       А что ему сделают?       На первом же проходе стало жарко. Без него тут ситуация совсем запустилась. Стенли снял футболку и продолжил методично полоть сорняки и равнять траву, как новобранцев в армии. Стенли помнил это чувство: вчера — личность, завтра — многочленная масса с одним мозгом и сотней конечностей. На каждую пару рук по ружью и нейрону. Одна половина нейрона отвечает за приём команды, вторая — за нажатие крючка. Главное, не перепутать, а так — работа не пыльная. Теряться в пространстве чужих команд и решений приятно.       Ровно до первых потерь.       Потом оказывается, что выживают те, кто быстро принимает решение: слушать командира или собственную интуицию. Если выбрать не то — добро пожаловать в вечный наряд вне очереди. В загробном мире дембеля не существует. Стенли видел второе пришествие, а страшного суда так и не случилось. Наебали.       Пиво кончилось быстрее газона, пришлось прерваться ради крестового похода за новой банкой. По пути Стенли помахал тем самым соседям, которые конечно же теперь не будут осуждать за не стриженный (о ужас) газон. Соседская дочь — Сьюзи — покраснела, когда Стенли помахал и ей. Мать Сьюзи строго посмотрела на Стенли, как будто это он виноват, что на улице жара, а он посмел на своём участке вот так светиться без футболки. Дамочка, если Стенли захочет, он и без трусов тут прогуляется. А вообще, скажите спасибо, что сейчас он выглядит «по-человечески», если бы не Амариллис, он бы не решился зайти в парикмахерскую, чтобы, как сама Амариллис выразилась: «Атлант расправил плечи». Без бороды и зарослей на голове Стенли почувствовал себя почти человеком.       Почти.       Газон достригся без эксцессов. Уже на закате Стенли остановился, вытер пот со лба и оценил работу. Задний двор наконец обрёл порядочный вид. Хоть сейчас приглашай на гриль-вечеринку. Вот что значит — хозяин вернулся. Оставалось только прекрасно провести вечер, по-божественному пожиная плоды собственных трудов. Но сначала остро требовался душ. Трава прилипла к телу, соль и грязь щипали кожу.       Путь к душу проходил через спальню.       Стенли уже минуту стоял у двери, вертя незажённую сигарету. Внутри черепа каталась пустота. Что он делает? Кажется, он шёл мыться. Или это повод для чего-то другого? Что Стенли забыл? Липы. Почему он посадил липы? Их любили отец и дед, но это всё не то. Есть что-то ещё. Сколько часов прошло с возвращения домой? Один? Два? Наверно, два.       Точно, Ксено.       Стенли зажал сигарету механическими пальцами, повертел зажигалку и, наконец, открыл дверь.       Пора спалить эту церковь до тла.       Медь заката просачивалась сквозь лёгкие шторы. Сквозняк взметнул ткань, оживив её кровавый водопад. На стенах, полу и потолке заплясали бордовые полосы.       Вздрагивающий на алтаре кровати Ксено трепыхался скованной птицей.       — Ну, как ты тут? Смотрю, не скучал?       Стенли сел на кровать и легко провёл по напряжённому животу, оставляя за собой скользкую дорожку из пота, натёкшей смазки и… Надо же, кажется, там была не только смазка.       Ксено испуганно, отчаянно дёрнулся, но прикованные к штангам руки и ноги не дали ему сбежать.       — Тише, не бойся, – усмехнулся Стенли, – я буду нежен.       Ксено не слышал и не видел. Маска на глазах и шумоподавляющие наушники — даже во рту красовался шарик кляпа. Разговор с Ксено сейчас ничем не отличался от молитвы. Бессмысленно и безответно.       — Давай проведём ревизию. – Стенли зажёг сигарету.       Ещё в сознании, но уже не в разуме. Ксено превратился в форменную грязь. Кажется, он кончил несколько раз. Тяжело сказать сколько, Стенли позаботился и заткнул его в каждом месте.       Идеальный, почти религиозный образ чистого жестокого божества разбился хрустальным кувшином, расплескав вино для причастия. Оказывается, красный шёл Ксено больше чёрного. Алые отсветы легли на мокрую кожу, заставляя её сиять розовым золотом.       — Я и не знал, что тебе такое нравится.       Ксено, видимо, тоже не знал. Открывал в себе новые стороны прямо сейчас. Стенли сам удивился, когда, вернувшись домой, обнаружил лишь два поразительных факта: в доме ничего не изменилось, а Ксено спал. Вот прям так. С привязанными к спинке кровати руками, в расстёгнутой рубашке и без штанов. Хоть кляп выплюнул, молодец. А в остальном, дрых как рядовой на фронте — в любом положении и без высоких притязаний к условиям. Стенли даже не поверил. Ксено мог притворяться и выжидать, однако ничто в его безмятежности не выдавало игру.       Рядом лежал тот самый брошенный пистолет.       Стенли бесшумно, крайне аккуратно взял пистолет, но Ксено как спал, так и не проснулся. Никаких внезапных движений, ловушек или чего-то подобного.       Да, поразительно.       Стенли спокойно забрал пистолет ровно с того самого места, где и оставил его пару часов назад.       И Ксено, сродни пистолету, лежал там, где его и оставили.       На всякий случай, Стенли проверил патроны. Все на месте. Пятнадцать штук в магазине, один в стволе, один в полу мастерской. Итого: семнадцать. Математика сходилась. Стенли небрежно вернул магазин на место, но громкий металлический скрежет остался без реакции. Ещё немного, и Стенли бы заволновался. Он замер, прислушавшись.       Ксено совершенно точно дышал. Его спокойное лицо не выражало ничего, кроме глубокого сна. Он даже смешно приоткрыл рот, тихо посапывая.       Ксено выглядел безопаснее ребёнка.       В целом, спит и спит — судя по всему, Ксено и сон находились в разных местах последние несколько недель, но в Стенли проснулась природная вредность. Извините, но Стенли пришёл с другими намерениями.       Он достал свежую пачку Мальборо и шумно вскрыл. Безрезультатно. Ксено не отреагировал. Даже резкий щелчок старой дедушкиной зиппо не заставил его проснуться.       А вот запах жжёного табака…       Стенли лучше всех знал, где проходят границы дозволенного.       Он держал сигарету меж пальцев и ждал.       Через полминуты, не больше, Ксено шумно вздохнул, поморщился, приоткрыл глаза и мутно посмотрел вдаль, медленно соображая, где находится. Наконец, он обнаружил издевательски улыбающегося Стенли. Их взгляды пересклись.       И вот тогда Стенли наконец затянулся.       Чёрт побери.       Чёрт-блядь-охуеть-мать-вашу-побери.       Как же хо-ро-шо.       — Guten Morgen, – выдохнул дым Стенли.       — Ага, danke schön, – голос Ксено, ослабший, чуть хриплый, прекрасно сочетался с его уязвимым положением, – надо же, смотрю, ты побрился.       Стенли опять медленно затянулся, не спеша отвечать.       Он, вообще-то, многое успел сделать, пока Ксено спал. И к проситутке сгонял, и к парикмахеру, и даже в воллмар за продуктами. Но особенно Стенли понравилось в соседнем секс-шопе.       — Сколько я спал? – Ксено понял, что прошлый вопрос перешёл в разряд риторических.       — Часа четыре.       — Надо же, выполнил недельную норму.       Вместе с ударившим в голову никотином Стенли вдруг почувствовал острую потребность спросить, чем Ксено занимался последние два месяца. Вот бы просто вместе спуститься вниз, приготовить обед и весь оставшийся вечер провести, слушая о приключениях дорогого гениального мужа в лабораториях НАСА.       Отличный план, если бы не попытка этого «дорогого гениального мужа» бедного невинного Стенли немножечко убить.       Ксено, выглядящий до одури уставшим, снова прикрыл глаза. Привязанные четыре часа назад руки, похоже, не особо его волновали.       Ладно. Стенли смилостивится.       Он спрятал пистолет за пазухой, перехватил сигарету и подошёл к Ксено, чтобы развязать. Ксено принял сей жест доброй воли с видом короля, которому делали огромное одолжение.       — Значит так, Хьюстон, – Стенли всегда говорил «Хьюстон», когда хотел подчеркнуть, что злится, – у меня к тебе много вопросов, но я знаю, что твои слова — твоё же оружие.       Ксено открыл было рот, но Стенли отвлёкся от развязывания узлов и пресёк Ксено резким взмахом, заодно уронив на кровать пепел.       — Сейчас говорю я. Вякнешь хоть слово, и получишь пулю в лоб.       — Лучше придуши.       — Хьюстон.       Со второго раза Ксено понял и больше непрошенных звуков не издавал.       Стенли удовлетворённо затянулся, возвратившись к узлам.       — Я тебя развязываю, мы спускаемся на кухню, едим, а потом я уже решу, что с тобой делать. Задумаешь что-нибудь учудить — пеняй на себя.       Ксено приподнял брови в немом вопросе: да ладно? Стенли пропустил скрытый в вопросе посыл нахуй и наконец освободил руки Ксено. Тот медленно опустил их, блаженно выдохнув еле слышное «бля-я».       Со Стенли явно что-то не так. Его окатило горячей волной от этого тихого выдоха и на пару мгновений закатившихся глаз.       Да какого чёрта? Давайте не сейчас, ладно?       — Оденься, – Стенли кивнул в сторону шкафа, стоило Ксено встать и наконец сбросить с себя рубашку, оголившись полностью.       Во взгляде и кончиках губ Ксено пронеслось что-то озорное, похожее на желание поиграть, но Стенли взял себя в руки и незаинтересованно выпустил дым.       — Быстрее.       Через пять минут уже в домашнем костюме и босиком Ксено заваривал кофе на двоих. Кофемашина шипела и плевалась, как и несколько месяцев назад, из чего Стенли сделал закономерный вывод, что Ксено так и не удосужился её починить. Нонсенс.       Ладно. Не самая важная проблема сейчас.       Стенли отстранённо грел сковороду для стейков. Что-что, а жарить мясо он умел. С жаркой у Стенли в принципе никогда проблем не возникало. Хотелось бы, конечно, сделать всё по-человечески, в барбекю на заднем дворе, но перед этим бы пришлось стричь газон, приводить веранду в порядок… Увольте. Стенли займётся этим позже.       Он медитировал у плиты, всеми органами чувств анализируя поведение Ксено. Тот стоял недалеко от стойки с ножами, что, конечно, добавляло азарта ситуации, но, увы, Ксено просто зевал, облокотившись на столешницу рядом с кофемашиной, гипнотизируя еле текущую жижу.       Пока Стенли с неизменной сигаретой во рту занимался мясом… Опять ничего не произошло. Ксено подошёл, всучил чашку и просто сел за стол. Откуда сей флегматизм? Где типичная для его наглости попытка раскачать качели и вывести на эмоции? Где манипуляции и тактические ходы? Это точно не очередной сон?       Стенли тупо залип.       На отстранённо смотрящего в окно Ксено. На его домашнюю небрежность, поджатые губы и уставшие, полные чёрной грусти глаза. Он пил кофе машинально, касаясь чашки ровно каждые пятнадцать секунд. Стенли не знал, зачем считал. Стенли забыл, зачем засекал время.       Ксено повернулся к Стенли и чуть наклонил голову. Он то ли бессловно спрашивал, то ли просто показывал, что заметил чужой взгляд. «Я ничего не сделаю и никуда не уйду», — сквозило в этом лёгком движении. Стенли обнаружил себя в миллиметре от того, чтобы броситься к Ксено и обнять.       Он скучал. Он, оказывается, так невыносимо сильно скучал.       — Стен. Горит.       Блядь.       Стенли простит нарушенный запрет во имя мяса. Но только один раз!       Спустя несколько минут операции по спасению обеда и заворачивания мяса в фольгу «отдыхать», Стенли понял, что перестал следить за Ксено. В испуге он развернулся к столу, готовясь к чему угодно: нападению, побегу, взрыву — любому резкому движению, но… Ничего.       Правда, ничего.       Ксено всё так же печально смотрел в окно и пил кофе.       Твою мать, да сделай уже хоть что-нибудь!       — Порежь салат, – не выдержал Стенли. – Овощи в холодильнике. И соль не забудь.       Ксено напоследок отхлебнул из чашки… А затем встал и послушно направился к холодильнику.       Да какого хрена?!       Может, стоило оставить его голым? Разбитого, сонного, непривычно уязвимого. Может, тогда бы он попытался приспособить нож в руке на действия более полезные, чем резка помидоров? Если бы Ксено напал… О да, это бы развязало Стенли руки. Ксено бы прекрасно смотрелся вместо стейка на обеденном столе. Или у стены в зале прямо рядом со стеллажом его научных наград. Выебать бы его в метре от Нобелевской медали.       Давай, Ксено. Только дай Стенли повод.       Но Ксено остался глух к мольбам. Он дорезал салат, посолил, поперчил, сдобрил оливковым маслом и поставил миску на стол. Всё. Ничего лишнего. Даже тяжёлую перечницу не бросил в голову.       «Почему он так спокоен?!» — бесился Стенли, нервно затягиваясь. — «Он точно что-то задумал!»       Паранойя выискивала любые крупицы предательства. Во взгляде, мимике, жестах…       «Где его телефон?» — озарило Стенли. — «Он мог связаться с кем-то, запрограммировать что-нибудь, отправить сигнал — это же Ксено, чёрт возьми, это же человек-кукловод, человек-дистанционное-блядь-управление!»       — Отдай телефон, – крайне довольный собственной догадливостью, Стенли требовательно протянул руку.       Ксено завис, нахмурившись. Он явно о чём-то громко думал.       Попался.       — Кажется, я забыл его в машине, – моргнул Ксено.       Стенли ожидал что угодно, но не этого. А в усталом лице Ксено ничего не поменялось. Он просто констатировал факт. Он не врал.       — Принеси? – Стенли собирался приказать, но вышло вопросительно потерянно. Серьёзно, нахуй теперь Стенли этот телефон сдался? Ксено им очевидно не пользовался с приезда домой, хотя… Нет, ну технически, телефон всё равно оставался передатчиком информации. Мало ли, что там Ксено задумал? Может, он специально оставил его в машине? Может, он сейчас посылает сигналы на Андромеду и вызывает друзей-инопланетян на помощь? Что? Никогда не недооценивайте Ксено Хьюстона Уингфилда!       Какой бред у тебя в башке, Стенли.       Ксено же тем временем послушно встал и направился к гаражной лестнице.       Стоит ли его вот так отпускать? А что, если он только этого и ждал? Бежать теперь за ним? Или бежать от него?       Или… Да пошло оно к чёрту?       Стенли выдал себе внутреннюю отрезвляющую оплеуху, усилием воли заставив вернуться к кухонной столешнице и сосредоточиться на резке мяса.       Пусть должное свершится само.       И будь что будет.       Через пару минут за спиной раздались тихие шаги. Стенли не повернулся, но сжал рукоятку ножка крепче. Стенли готов. И нож в его руке тоже готов.       На кухонную столешницу приземлился телефон.       А сам Ксено, судя по тем же тихим босым шагам, вернулся за стол.       Молча.       Да что с ним не так?!       Стенли от досады небрежно кинул тарелку с мясом перед Ксено.       Пусть подавится.       Совместный обед — дело чуть более частое, чем лунное затмение. И каждый раз эфир занимал Ксено. Он всегда находил, что сказать и чем поделиться. Не то, чтобы Стенли постоянно молчал, но слушать ему нравилось больше.       Поэтому возникшая тишина напрягала.       Ксено ел почти бесшумно. Он походил на человека, в принципе не уверенного в том, что такое еда и как её есть. Вот так же голодные иракские дети вели себя при виде хлеба.       Ксено медленно жевал и так же медленно пил кофе.       «Красивый», — беспомощно пронеслось в мыслях. — «Столько лет прошло… Ничуть не изменился».       Ради него Стенли рискнул всем. Даже уважением старших. Он хорошо помнил, как пришёл к деду и на одном дыхании выпалил, что готов принять любое решение, хоть выгоняйте из семьи и убивайте, но факт остаётся фактом: его внук влюблён в мужчину.       Дед тогда, возможно, впервые посмотрел на Стенли как на человека. Кто бы мог подумать, но он тоже проходил эту стадию. Впрочем, у них это, оказывается, проклятие каждого поколения.       — Твой прадед, твой отец и я — мы все по молодости имели отношения с мужчинами. Обычное дело, особенно в армии, – дед говорил строго, но без осуждения. С лёгкой грустью. Стенли не верил. – В двадцать-тридцать всё кажется таким ярким, а мужчина рядом — больше, чем другом, но мир устроен иначе, Стенли. Для продолжения рода нужна женщина. Поверь, у каждого солдата рано или поздно появится та самая Лили Марлен. Ты встретишь её, обещаю, твои бабушка и мать — отличные, надёжные товарищи, скоро ты поймё…       — Нет, Großvater, мне не нужен друг и товарищ. И с ним не ярко, с ним темно, как на краю космоса. Он мне враг. Я не знаю… Он то ли устроит третью мировую, то ли закончит её. Ни к одному человеку я не испытывал… Такого. – Стенли сбивался, боялся проявить лишние эмоции, но горло пересохло, а уши горели. Он никогда не говорил ничего подобного вслух. Никогда. – Мне нужен только он. Я хочу взять его в мужья. Хочу до конца дней травиться его ядом. Сгорать в его огне. Чего бы мне это ни стоило.       Признаться в сжирающих чувствах деду оказалось проще, чем самому Ксено.       Дед внимательно посмотрел Стенли в глаза.       — Вижу, дело серьёзное. Ну и кто же он?       — Учёный. Физик. Из НАСА.       — Американец?       — Да. Чистейший.       — Вера?       — Протестантский атеист.       — Политические взгляды?       — Беспросветный деспотичный авторитарный тоталитариат.       — Краткий личностный портрет.       — Самая умная, циничная и заносчивая наглосаксонская тварь на планете. И, кажется, скоро его номинируют на Нобелевскую премию.       Дед скривился, но, немного подумав, заключил:       — Если он раздвигает перед тобой ноги, то немецкая нация отомщена.       Ксено вдруг оторвался от тарелки и аккуратно положил приборы. Он поднял взгляд. Только тогда Стенли понял, что неотрывно пялился на Ксено уже минут пять, так и не приступив к еде.       А Стенли, вообще-то, мечтал о стейке два месяца.       Но, видимо, о Ксено он мечтал сильнее.       — Доедай и иди в душ.       Ксено кивнул, на мгновение задержал нечитаемый взгляд на Стенли, и с неохотой вернулся к еде.       Стенли тоже решил наконец вкусить плоды собственного творчества. Соль, естественно, тоже пригодилась.       Ладно. Сойдёт. На четвёрочку. На гриле было бы вкуснее. Но гриль пока недоступен. Да, пора уже заняться газоном и задней террасой. Сорняки прополоть, камни там почистить, выровнять всё и сгрести листву с мусором. Никто же, кроме Стенли, благоустройством участка заниматься не собирался. Конечно, это же Стенли больше всех надо. Это же Стенли хотел дом поближе к городу, а не в лесной чаще, в сотне километров от людей, которым почему-то не насрать, что там у соседей за забором.       Наверно, поэтому Стенли так фанатично насажал деревьев по кругу, в надежде скрыться от чужих глаз.       Но почему липы?..       Ксено закончил есть и встал.       — Подготовься, – сказал ему Стенли вдогонку.       Ксено махнул рукой и отправился на второй этаж.       Чёрт бы побрал его напускную послушность.       Едой насладиться не удалось. Стенли искренне пытался сосредоточиться на вкусе, но все мысли упорно возвращались к Ксено. Он точно пошёл в ванную? А Стенли спрятал пистолет? Он же всё ещё за пазухой? А Ксено правильно понял смысл подготовки? Он осознаёт, что будет дальше?       А сам Стенли осознаёт, что будет дальше?       Стенли обнаружил себя в ванной, уже когда прижимал Ксено к стене под волнами горячего душа. Вода лезла в глаза, текла по волосам и мочила одежду.       Как же плевать.       — Знаешь, я подумал, тебе нужна помощь, – Стенли вдавил Ксено в стену сильнее, всем телом ловя чужую дрожь. – Что скажешь?       — Стой! – Ксено зашипел, пытаясь отбиться. – Закоротит! Провода!       — Закоротит? Хм… – Стенли понял, что речь о перчатке. Надо же. Она так хорошо вписалась в жизнь, что он и забыл о ней. Стенли поднял руку к лицу, с любопытством осмотрел механизм, а затем подхватил ногу Ксено и хищно улыбнулся. – Давай кое-что попробуем.       Стенли провёл по внутренней стороне бедра и приказал пальцам согнуться. Механизм пропустил разряд, а Ксено сладко вскрикнул. До самого Стенли ток не дошёл.       — Хорошая изоляция, Хьюстон. Отличная работа.       — Прекрати! Слома!..       — Не помню, кто давал тебе право говорить?       Ксено без шуток зарычал и даже замахнулся, но Стенли тут же развернул его к стене. Грубо, не церемонясь он придавил его щёку к мрамору. На скуле точно расцветёт синяк. Стенли нехило доставляла эта мысль.       — Твоя задача — быть моей игрушкой. Разрешено только скулить и просить прощения, ясно?       — Н-т, – процедил Ксено сквозь зубы. – Отв-ли.       Закономерный ответ и закономерный крик от нового разряда после. Прямо по самому уязвимому месту. Ксено ахнул, теряя силу в ногах.       Смотреть, как непоколебимая скала из гордости и самомнения медленно сползает на пол — несравнимое удовольствие.       — Таким ты мне нравишься больше.       Ксено кинул гневный взгляд через плечо. Мокрый, под струями душа, великолепно поверженный, он попытался встать, но так ему Стенли и позволил.       — Sitz. Жди.       Ксено замер. Вы только посмотрите, какой послушный.       — Покажи, как ты готовишься.       — Я готов, – выплюнул Ксено.       — Да неужели. Смотрю, твоя задница всегда готова? Хорошо работал ею, пока меня не было? – Стенли схватил душевую лейку и направил на сидящего Ксено. Тот отмахнулся, закашлявшись.       — Хватит, не смешно.       — А я не и смеюсь.       Стенли схватил Ксено за волосы и снова направил душевую струю ему в лицо. Без цели. Без сомнения и осмысления последствий. Чисто ради собственного удовольствия. Ксено не мог вдохнуть, подавленный рефлексами. О, Стенли знал суть этой пытки. Не обязательно топить человека, можно же сработать элегантнее. Даже не потребуется много воды, достаточно просто положить мокрую тряпку на лицо и медленно капать в районе ноздрей, чтобы тело думало, будто дышать нельзя. Будто вокруг вода.       Разум в курсе — вот он кислород, так близко... Давай, дыши! Но первобытные рефлексы сильнее. Они кричат — нет.       Вдоха не будет.       Ксено боролся за жизнь так рьяно, что пришлось повалить его, сесть сверху и обездвижить руки коленями.       — Как жаль, как жаль. – Стенли отвёл лейку, дав Ксено паузу. – Я просто хотел получить удовольствие от приятного зрелища, а ты зачем-то решил проявить характер. Думал, можешь перечить мне без последствий?       Ксено не тратил драгоценные мгновения на ответ, судорожно хватая воздух. Он сипел, мотал головой и старался вырвать руки из-под острых и тяжёлых коленей Стенли. Мраморный пол тоже не мягкий. Больно, наверно.       — Тихо-тихо, – Стенли ещё секунд тридцать поливал лицо Ксено, пока снова не снизошёл до передышки. – Скажи, что будешь послушным, и я тебя пощажу.       Ксено ничего не сказал, он пытался отдышаться сквозь кашель и боль.       — Значит, отказываешься?       Стенли отбросил душевую лейку и, полный предвкушения, положил руки на шею Ксено. Большие пальцы скользнули по кадыку, нащупав мягкие рёбра трахеи.       — Говори со мной, Хьюстон. Проси прощения. Сейчас же. Иначе я стану твоим кошмаром.       Ксено с великим усилием хрипло вдохнул. Его сведённые брови и скривившиеся губы выражали нестерпимые муки, но во взгляде оставалась упрямая дерзость.       — Я… – Ксено зашёлся кашлем. – Не боюсь тебя…       Тогда Стенли сдавил пальцы вокруг его шеи.       — Зря. Очень. Очень. Зря.       Глаза Ксено заблестели, щёки покраснели, рот приоткрылся, как у человека на грани обморока...       — С-Стен...       ...Стенли резко отпустил руки, заворожённо наблюдая, как Ксено несколько раз неконтролируемо дёрнулся, мерно задрожал, а затем обмяк с помутневшим взглядом и странной, лёгкой улыбкой на губах.       Стенли почувствовал себя на грани. На острие.       Он машинально положил голову на грудь Ксено и сам замер, пока не услышал сильное сердце в глубине.       Живой. Дышит.       Это было близко. Охуенно близко.       — Ох, бля-ядь... – Стенли обдало жаром. Грудь, плечи, бёдра, лицо — всё вспыхнуло и потонуло в мареве. Это ощущалось, как первая сигарета. Как первое убийство.       Как свободное падение.       Стенли смотрел на собственноручно изломанного Ксено и горел. Жар первозданного огня мерк по-сравнению с пожаром, охватившим тело.       — Блядь-блядь-блядь, что же ты творишь со мной!       Стенли слез с Ксено, но только для того, чтобы взять его измученное тело на руки и легко, не ощущая тяжести, вынести из ванны.       Наверно, стоило вытереться и снять с себя мокрую одежду. Наверно, одеяло и простыни намокнут. Наверно, стоило дождаться, пока Ксено придёт в себя.       Но. Но. Но.       Но Стенли пиздец как плевать. Он наконец получал желаемое.       И никто. Никто. Его. Не остановит.       Среди старых, давно проверенных игрушек Стенли нашёл кожаные наручники и наножники. Мягче металлических, но надёжные, как стальные, они чаще использовались на Стенли, чего уж греха таить, но Ксено с ними смотрелся гораздо — гораздо лучше.       Достаточно сильный, чтобы порвать не самую тонкую цепь, Ксено требовал особого подхода. Возможно, поэтому по пути домой Стенли решил заглянуть в «весёлый магазин» неподалёку. Пока девушка-продавщица пробивала покупки, её лицо становилось всё мечтательнее и мечтательнее. Рядом с длинным чеком Стенли нашёл её номер телефона. Может, действительно стоило протестировать некоторые вещички сначала на ней, но, увы, тогда Стен торопился домой. И, давайте честно, ни одна женщина не сравнится с Ксено.       Простите, дамы, но сердце Стенли поглощено космической бездной, и свет от него уже не вернётся.       Ксено не подавал признаков сознания, ни когда Стенли укладывал его на постель, ни когда привязывал его руки и ноги к распоркам, ни когда надевал маску, до пошлости вычурный кляп-шар и шумоподавляющие наушники. Последние — любимая приблуда в арсенале Стенли. И на работе помогали, и в постели пригождались. Два в одном — универсальность — залог успеха.       Следом Стенли занялся самым интригующим.       Ксено издал первый звук, только когда в нём оказалось уже сантиметров шесть. И нет, речь не о фаллоимитаторе или чём-то предсказуемо подобном. Стенли хотел удивить Ксено. Показать, что всё это время сдерживал свою фантазию.       Время милости прошло.       Обездвиженный, спрятанный в депривационный кокон Ксено мог только ощущать, как тонкий металлический буж входит глубже и глубже. Ксено не был возбуждён, что сильно усложняло задачу, но Стенли старался продвигаться аккуратно, медленно, не торопясь...       Ксено опасно дёрнулся.       — Ruhig, ты же не хочешь, чтобы я тебя поранил?       Естественно, Ксено не слышал и продолжил глупо вырываться. Тогда Стенли успокаивающе положил ладонь ему на грудь. Ксено замер.       — Осталось чуть-чуть, дорогой. Потерпи ради меня.       Одним лёгким движением Стенли преодолел последние сантиметры. Ксено глухо замычал сквозь кляп. Кажется, из-под кожаной маски потекли рефлекторные слёзы.       — Ты так хорошо справился, умница, – Стенли погладил мокрую щёку. – Смотри, как далеко в тебе эта штука. Наверно, она достаёт до самых неприласканных мест, да? – Ксено попытался сдвинуть привязанные ноги, но тут же застонал, откинув голову, стоило Стенли чуть провернуть буж. – Ох, дорогой, не делай вид, что ты уже всё, это только начало.       На сей раз Стенли использовал смазку. Много смазки. Он не пожалел ни грамма. Если примитивная боль не берёт Ксено, почему бы не сменить тактику?       Первый вибратор в виде анекдотичной розовой пульки на верёвочке проскользнул легко. Второй тоже. Третий уже пришлось протискивать. На четвёртом Ксено отчаянно замычал.       — Спокойно. Я их ещё даже не включил.       Шестой вибратор отказывался помещаться, но Стенли смог затолкать его, несмотря на всхлипы и дрожь.       — Вот теперь можно и включить.       Стенли собрал комично торчащие на верёвках пульты и врубил сразу на максимум, игнорируя раздавшийся вой. Стенли положил руку на живот Ксено и мягко надавил. Общая вибрация добивала до ладони даже сквозь слой напряжённых мышц.       — Вкусный. Пиздец, ты такой вкусный. – Пришлось буквально вытирать слюну.       Ксено распалялся. Его тело реагировало. И реагировало прекрасно. Без зрения и звуков, без контроля и голоса — оставалось только потерять разум и утонуть в ощущениях.       — Надо же, оказывается, всё это время за маской садизма ты скрывал свои реальные наклонности? Больной мазохист. – Стенли надавил на живот сильнее. Ксено ахнул. Несмотря на буж, капелька предэякулянта просочилась и упала на живот. Извращённее сцены Стенли в жизни не видел. Насколько же, значит, Ксено возбуждён… Болезненно, насильно, неестественно, но возбуждён! Наконец-то! – Подожди, это ещё не всё, у меня для тебя есть третий подарок.       Признаться, Стенли сам сомневался в успехе операции. Он долго ходил вокруг да около, но потом решил, что если не сегодня, то уже никогда. Да и действительно, спустя более чем десять лет отношений, пора бы уже купить секс-машину. Иначе, зачем это всё? Тем более, выглядела установка один в один — винтовка с расширенным упором и основанием. Стенли определённо знал, как с ней работать.       — М-мф! – Ксено резко дёрнулся, напомнив о себе.       — Ты прав, дорогой, нельзя терять ни минуты.       Вопреки словам, собирая машину, Стенли не торопился. Он вдумчиво прочитал инструкцию, несколько раз перепроверил болты, долго выбирал насадку…       Ксено неожиданно шумно втянул воздух и напряжённо затих, сжавшись насколько ему позволяли распорки.       Он всегда замолкал перед тем, как кончить.       — М-м, нет, рано тебе ещё. – Стенли быстро перевёл вибраторы на минимальный режим. – Не заслужил.       Ксено обмяк, тяжело дыша.       — Хочется, да? Мне тоже хотелось. Я два месяца ни поебаться, ни подрочить не мог. Только подумаю об этом, и сразу твой светлый образ в голове. Тошнит. – В Стенли вновь закипел еле позабытый гнев. – Так что не думай, что с тобой обойдутся снисходительно, это наказание, ясно?       И всю пылкую речь Стенли устраивал машину в ногах Ксено. Пришлось подложить подушку ему под бёдра, чтобы свести, ха-ха, концы с концами.       Инструкция гласила, что машина выдаёт до пятисот движений в минуту. Стенли посчитал, что это больше восьми ударов в секунду. Кто тот суицидник, которому приспичило ощутить нечто подобное — не ясно. Отдельные вопросы появлялись и к согласившемуся спроектировать сиё орудие убийства инженеру, но у Стенли уже проснулась тяга к экспериментам.       А мнение Ксено не спрашивали.       Машину Стенли выбрал понадёжнее. Подороже и с разными режимами. Даже функцию подачи смазки не забыл. Он же не хочет, чтобы от Ксено ничего не осталось?       Может быть и хочет, но не этим путём.       — Внесите флюгегехаймен!       Вибраторы не доставал. Зачем? Они только добавят остроты ощущениям.       Ксено притих, явно пытаясь предугадать следующий шаг.       — Даже не надейся, – Стенли провернул буж, отвлекая от реального преступления. Ксено чудесно выгнулся, зазвенев цепями на распорках. – Ладно, погнали.       Провод в розетке, насадка на месте, подготовка не нужна… Стенли быстро ввёл насадку, взял пульт и врубил самый плавный режим.       Ксено со всей очевидностью разбился. Он напрягся так сильно, что цепи затрещали. По бледным шее, груди и бёдрам разлились румяные пятна, а потерянный в темноте разум взорвался осколками стонов.       — Это только первый уровень, не драматизируй. – Стенли зачесал мокрые волосы, чуть подумал и… Поднял сразу до третьего.       Если бы не кляп, соседи бы точно услышали бесподобный крик.       — Ого, кажется, мы на верном пути.       Отчасти, Стенли теперь понимал Ксено. Панели управления, манипуляторы, контроллеры, пульты... О да, Ксено обожал пульты. Дай ему волю, и он бы всё автоматизировал, чтобы потом лениво нажимать на кнопки да двигать мироздание одним пальцем. «Разве не чудесно, — смеялся Ксено, — маленькое движение, а какой результат! Ты напрягаешься и рискуешь собственной шкурой, а я сижу, попивая кофе, пока рискуют остальные! Элегантно!»       Учитывая, что Стенли чуть не пришиб радиоуправляемый, начинённый взрывчаткой дрон, к пультам и дистанционному управлению он теперь имел особое отношение.       Хотя…       Стенли оценивающе повертел пульт, затем так же оценивающе посмотрел на стонущего Ксено... И поднял скорость до пятой.       Нет, что-то в этом есть.       Стенли потянулся к пачке сигарет и с досадой обнаружил, что она бессовестно промокла. Блядь, ещё и зажигалку сушить.       Сейчас бы закурить…       — Ты только посмотри на себя. – Стенли тронул колесо управления. – Тебе повезло, что я так и не зарядил телефон. Кто знает, может Асагири получил бы очень интересную фотографию. Я бы даже сказал, компрометирующую. – Он добавил скорости. Результат не заставил себя ждать. Вау. Кто бы мог подумать, что пульты это правда так весело. – Хотя, зачем Асагири? Можно было бы сразу послать Ишигами-младшему. Что думаешь? Ученик не должен видеть своего учителя таким. Но он уже достаточно взрослый мальчик, чтобы понимать, чем занимаются взрослые, правда? Я уверен, на моём месте ты бы так и сделал.       В придуманной Стенли системе существовал единственный досадный недостаток — Ксено превратился в безответную потерянную куклу. Что исповедаться, что нахуй посылать — одинаково.       Как с богом разговаривать.       Но, видимо, такова суть мироздания. В итоге, Стенли оставалось лишь настроить хаотичную смену режима, выкрутить вибраторы, проверить подачу смазки, убедиться в безопасности конструкции… Да и всё. Остальное сделает время и техника.       — Увидимся, дорогой.       Полюбовавшись напоследок, Стенли вышел из комнаты. Он закрыл дверь, сделал шаг к лестнице и чуть не споткнулся. Ещё немного, и кубарем полетел бы вниз.       Стенли тогда отстранённо и с какой-то долей тихого цинизма подумал, что, технически, если быть достаточно неуклюжим, любая лестница может стать лестницей в небо. Вот так оступился, и полетел со сломанной шеей в Вальхаллу. Или смерть на лестнице считается позором, достойным только Хельхайма?       Главное, не в этот ваш христианский рай. Фу.       Кое-как совладав с ногами, Стенли выпрямился, прижался спиной к стене и засмеялся. Тело не слушалось.       — О, боги, – Стенли запрокинул голову, медленно выдохнув. Не помогало. – Вот же, блядь. – Он прижал ладонь к ноющему паху в надежде унять возбуждение.       Нет, это клиника. Решительно клиника. Чтобы у Стенли — и отказали ноги, как у школьника на балу рядом с девочкой мечты? Не в этой Вселенной. Всё. Хватит. Надо покурить. И выпить пива. И газон постричь. Давай, Стен, у тебя полно дел, вперёд.       А дальше вы знаете.       Сигареты, пиво, газон…       И вот Стенли пожинал плоды творений.       Оно того стоило.       — Теперь ты будешь послушным? Теперь ты выполнишь все мои приказы? – Опять разговор в одни ворота. Стенли не ждал ответа от оглушённого наушниками Ксено. Он остановил машину, с удовольствием отмечая, что Ксено не перестал мелко дрожать. Вместо стонов — рваное дыхание. Вместо попыток сбежать — смирение.       Идеально.       Следом Стенли всё-таки снял наушники, отстегнул и вытащил кляп.       — Слышишь меня?       Ксено попытался сомкнуть без сомнения жутко ноющие после нескольких часов с кляпом челюсти, и еле заметно кивнул.       — Умница. – Стенли наклонился ближе, нежно массируя скулы Ксено. – Скоро пройдёт. Ты очень хорошо справился. Тебя надо наградить.       Стенли переместил руки со скул на плечи, успокаивающе провёл по взмокшей груди, аккуратно погладил напряжённый живот и с наслаждением экспериментатора ухватил скользкий кончик бужа. Ксено тихонечко всхлипнул.       Стенли медленно потянул буж…       И с силой вогнал его обратно.       Ксено взвыл — натурально согнулся пополам, насколько позволяли распорки.       — Наконец ты перестал сдерживать голос. Отлично звучишь.       — Вы…вытащи-выта…щи-вытащи… – лихорадка Ксено сплавилась в громкий горячечный шёпот.       — Попроси меня лучше.       Как и ожидалось, внятной просьбы не последовало. Стенли повторил пытку, наслаждаясь криками на грани. О, это, должно быть, больно. И не только. Что-то гораздо большее, чем боль, превращало Ксено в тающий под руками лёд, что-то, перекрывающее страх, высекало из него искры громких криков и стонов.       Жаль, маска скрывала глаза.       — Извращенец. Ты извращенец, Хьюстон. По тебе же сразу видно, что ты ненормальный. – Стенли отстегнул ноги Ксено и скинул мешающую распорку на пол. Она упала с пустым металлическим звоном. – Ни один нормальный человек не будет работать сутками ради того, чтобы просто работать. Я же знаю, ты трудоголик, конченный перфекционист, который не умеет отдыхать, ты весь опутал себя правилами и законами, догмами и аксиомами. Ты сам себя связал, Хьюстон. Ты сам загнал себя в клетку. Потому что тебе страшно встретиться с реальным собой. – Стенли решил не освобождать руки Ксено, но теперь, когда между его ног наконец получилось нормально устроиться… – А я тебе помогу, Хьюстон. Я понял суть свободы и теперь помогу тебе увидеть реального себя. – Пальцы путались, никак не справлялись с пуговицей и молнией ширинки. Да давай же. – Я разобью твою маску диктатора, у которого всё под контролем. У тебя нихрена не под контролем, Хьюстон. И я хочу, чтобы твой поганый рот в кой-то веке перестал лгать. – Стенли наконец стянул с себя штаны и полный нетерпения закинул дрожащие ноги Ксено себе на плечи.       Вот так.       — А теперь — кончай, пока я буду входить.       Жарко.       Как в жерле вулкана, жарко.       Ксено красиво запрокинул голову и каким-то чудом смог сжаться. Стенли прикусил щёку, лишь бы не сорваться. Внутри так и остались уже давно разряженные вибраторы, от чего Стенли приходилось продвигаться рывками. Сантиметр за сантиметром.       От всхлипа к крику.       — Кричи. Кричи и кончай. Ради меня, давай же, ну, давай же.       Когда Стенли протиснулся в самую глубину, Ксено издал странный булькающий звук и открыл рот выброшенной на берег рыбой. Возможно, он кончил. А возможно, разбился. Сложно сказать. Буж так и не давал Ксено выплеснуться наружу.       Стенли чуть подался назад.       И снова вонзился со всей силы. Он и забыл, какого это, чувствовать скользкое тепло вокруг себя. Мозг плавился.       — Блядь, да, ещё, давай ещё…       Стенли согнул Ксено пополам и отключил голову. Тело двигалось без единой трезвой мысли: инстинктивно, по-животному. Носящийся, пузырящийся по венам кайф комкался в горле, груди и паху. Стенли не понимал, как выразить себя, что ещё ему надо сделать, чтобы его наконец стошнило рвущимися наружу чувствами. Он позволил себе всё и даже больше, так почему же… Почему же?!       — Скажи, что тебе хорошо, скажи, что тебе нравится быть подо мной, скажи, что ты ждал этого, скажи, что скучал, скажи хоть что-нибудь!       Ксено хрипел, и Стенли даже не был уверен, слышит ли он его, но что-то поменялось. Незримо, на подкорке, понемногу, оно росло и проникало под кожу, подчиняя, заставляя отдаться этому чувству целиком, оно вело Стенли вперёд, превращало в сгусток энергии, в неумолимую волну, бьющую о каменные стены фьордов.       Однажды гора треснет.       Ксено вскрикнул, и в его крике Стенли чётко услышал своё имя.       — Да, милый, я здесь, я здесь, я рядом, продолжай звать меня, продолжай…       Стенли согнул Ксено ещё сильнее и дотянулся до искусанных губ. Небрежный, рваный поцелуй сквозил горечью пота и солью крови, но Стенли наслаждался. Он пил крики Ксено, питался ими и всё своё существо замкнул на единственной цели: осушить бокал до дна. Выжать Ксено до последней капли.       Если после двух часов пыток в одиночестве Ксено походил на мягкую податливую глину, то теперь он растёкся окончательно. С уголка губ потекла слюна, комната наполнилась отвратительными скользкими звуками, а сам Ксено расслабился настолько, что входить в него уже не составляло труда, несмотря на соседствующую внутри компанию.       Отключился, что ли?       Стенли прошило молнией от осознания, что, похоже, он опять довёл Ксено до отключки.       Остановился ли он? Чёрта с два.       Кровь отбивала в висках военный марш. Два месяца копившаяся энергия рвалась наружу. Стенли не чувствовал усталости. Его несло вперёд охотником, учуявшим добычу. Хищником, желающим только одного — поймать и впиться в горло. Догнать и присвоить.       — С-Стен... Стен... Бля, Стен... Пожалуйста...       — О, смотрите, кто очнулся.       Ксено болезненно заметался, явно не отдавая себе отчёт в происходящем. Его голос охрип окончательно, а тело отзывчиво двинулось навстречу. Стенли снял ноги Ксено с плеч и просто лёг сверху. Это всепоглощающее, полное жара касание у обоих вызвало синхронный стон.       — Пожалуйста, Стенли, пожалуйста, пожалуйста... – Ксено прорвало. Он не затыкался, обнимал Стенли ногами, дёргал прикованными к распорке руками и пытался прижаться ещё сильнее.       — Ты хоть знаешь, о чём просишь? – Стенли укусил Ксено в плечо, с досадой отмечая, что на его теле неподобающе мало меток. Исправимо.       — Пожалуйста-пожалуйста-пожа-а…       Молящий Ксено — зрелище, после которого можно и умирать. Теперь Стенли видел всё. Стенли наверно бредил. Улетел на истребителе в гребаную стратосферу, коснулся тьмы космоса...       И выключил мотор.       Стенли падал. Стремительно летел вниз.       И никак не мог разбиться.       Опять не хватало буквально миллиметра, чтобы свалиться в желанную пропасть.       Солнце скрылось, красные тени растворились, а комната неожиданно погрузилась в мягкий сумрак. Кровь обратилась в серебро. Контраст немного привёл в чувства.       Из распахнутого окна доносилось ночное ленивое щебетание засыпающих птиц.       Стенли замедлился и, возможно, впервые за долгое время вдохнул полной грудью.       Воздух пах липой, потом, кровью и сексом.       Стен вспомнил, как в далёком, беззаботном детстве дед читал ему перед сном сказку. Сказку о герое, который победил страшного дракона, живущего под Мировой липой. Да, Стенли вдруг вспомнил эту сказку. Из детской библиотечной книжки с большими картинками и незамысловатым текстом. Из времён, когда всё так чисто и кристально понятно. Когда в центре любой истории — непреложные доблестные рыцари, а их заклятые враги — драконы — безжалостные угнетатели. Когда у каждого мальчика только одно желание в жизни — стать героем. Выделиться. Доказать себе и миру, что он чего-то да стоит.       Дед прочитал эту сказку и вдруг умолк, закачав головой. «Это неправильная история,» — вздохнул он после паузы. — «Я расскажу тебе, как всё было на самом деле».       Дед не спросил, хочет ли Стенли знать правду? Интересно ли ему? Нет. Это не обсуждалось. Стенли воспитывали в концепции, что истина — дороже. И что нет возраста, когда человек к ней готов. Он либо знает суть с детства, либо врёт себе до гроба. Либо пьёт отраву сладкой лжи из рук глупых родителей и никогда не взрослеет, либо с первых дней грызёт горечь жизни наравне со всеми. Наравне. Вот, что главное.       Стенли благодарил деда за возможность встать рядом и плечом к плечу вместе смотреть на реальность.       Люди рассказывали сказку коротко: жил был герой-сирота, выковал он себе меч из осколков отцовского меча и пошёл спасать мир от страшного дракона, а когда победил — поднял меч над головой, провозгласил себя сильнейшим и ушёл дальше геройствовать. Ни принцессы не поцеловал, ни государства не основал. «Потому что это всё это чушь!» — возмущался дед. — «История совсем не об этом! Зигфрид никогда бы не убил дракона, если бы его не подговорил хитрый алчный кузнец. Дракон хранил золото знаний и первородный огонь, он жил под Мировой липой, держа земной баланс. Он не хотел битвы. До последнего он просил Зигфрида одуматься, но того влекла жажда славы и месть. Кузнец сказал, что в войне, убившей отца, виноват дракон, но он солгал. Дракон никогда не устраивал войн. Он их заканчивал. Войны всегда и везде начинали сами люди».       — Но что случилось с Зигфридом после?       — Тебя правда интересует, что случилось с Зигфридом? – горько усмехнулся дед. – Сдох в канаве, убитый предателями. Ты лучше спроси, что случилось с миром.       — Что случилось с миром? – Стенли пристыжено опустил взгляд.       — Он погряз в раздоре. И такие солдаты как мы с папой расплачиваемся за грех Зигфрида собственными жизнями до сих пор. Может быть, однажды, как гласят легенды, Дракон возродится под молодой липой, но пока никто не в силах вернуть гармонию.       — И мы совсем ничего не можем сделать? – испугался Стенли.       — Ну почему же, – подмигнул дед. – Мы можем сажать липы.       Воспоминание озарило в одно мгновение. Наконец-то. Стенли наконец-то вспомнил. Точно. Да разве он мог забыть, как в десять сажал с отцом липы на заднем дворе их дорфа, как пытался вырастить липу из собранных семян у кадетского корпуса и как спустя десятилетие искал саженцы по всем окрестным техасским теплицам?       Ксено сначала смеялся липовой причуде, но в один из дней Стенли вышел на террасу и наконец увидел его.       Своего дракона.       Дракон затащил садовый шезлонг под самую раскидистую липу, расслабленно улёгся и принялся читать какую-то книгу, иногда деловито поправляя очки. Дракон отозвался на имя Ксено и сказал, что с удовольствием примет подношение в виде миски фруктов и чашки кофе.       Стенли хотел предложить в качестве подношения ещё и себя, но этот дар подразумевался сам собой.       А теперь Стенли поднимал на дракона меч и собирался лишить его головы.       Чёрт побери, это невозможно.       Стенли остановился, но Ксено утонул в безумии. Он откликался натянутой до предела струной. Такой честный. Открытый. Потерянный в темноте.       — Зачем ты пытался меня убить? – Стенли покрывал мокрые щёки и маску поцелуями. – Неужели, я тебе надоел? Признай, я тебя разочаровал, да? Или у тебя появился кто-то другой? Кто он? Скажи, кто он, и я убью его быстро.       — Я-я… Я не…       — Давай, оправдывайся, – Стенли сам испугался собственного голоса, – я всё равно его найду.       — С-сука… – Ксено старался совладать с собой, но неумолимо продолжал дрожать и сумбурно шептать. – Не убивал. Никогда. Только ты. Стен. Пожалуйста. Прошу тебя. Стен, пожалуйста…       И чем дальше Ксено шептал, тем лихорадочнее становились его просьбы, тем отрывистее и беспорядочнее они звучали… И тем больше походили на рыдания.       Кажется, Ксено плакал. Поразительно.       — Н-не смогу… б-без тебя… Не могу…       Стенли хотел обмануться его слезами.       — Я... правда... когда Шарлотта... когда... когда она сказала, что... – Ксено попытался отвернуться и громко всхлипнул. – Прости меня, пожалуйста... прости меня, прости...       — И за что же ты извиняешься?       — Не предусмотрел... не рассчитал... У Сенку… он воздействовал на площадь, а не… – Ксено походил на сумасшедшего. – Свинец... его вкрапления... он везде. В технике… В оружии... особенно в оружии. И теперь весь дом... проверить... Надо проверить весь дом... Кофемашина… Прости меня... прости. Я был... Я чуть... чуть не потерял тебя...       Блядь, у Стенли проблемы. Он не понимал ничерта из того, что говорил Ксено, но видел, как Ксено это говорил. Сдавленно. Сквозь рыдания. Искренне. Он раскаивался и расписывался в грехах.       Это точно Ксено?       В самые тяжёлые времена, что бы ни происходило — Ксено никогда не позволял слабости. Он не плакал даже когда проект, на который положил год, провалился. Чего уж там. Он не плакал даже на похоронах матери. «Смерть — это просто смерть. Она приходит ко всем. Жизнь продолжается, нет смысла осквернять память об ушедших слезами и сожалениями». —  Так сказал Ксено вечером после погребения.       А теперь он признавался в немыслимом.       — Не смогу... Без тебя… жить... не смогу...       — Скажи это ещё раз.       — Ты... Нужен только ты...       — Ещё.       — Стен... Пожалуйста...       — Ещё!       И Ксено сорвался. Окончательно провалился в истерику. Он просил не отпускать, разрешал делать с ним, что угодно: «только не уходи, не бросай меня, Стенли, пожалуйста, не оставляй...» Это не первый раз, когда Ксено говорил слова любви, но первый, когда Стенли понял, что не один тут страдает зависимостью.       И даже если каждые пережитые ими сегодня мгновения — ненависть, боль, тишина, слёзы, крики, признания — искусно отыгранное представление...       ...Стенли с самого начала знал, что не сможет убить Ксено.       Но теперь ему казалось, что он сможет его простить.       Стенли принялся освобождать руки Ксено, ему хотелось узнать, что случится, если вернуть Ксено почти всю свободу… И с наслаждением упал во взметнувшиеся объятия.       — Я тоже скучал, милый. Я тоже люблю тебя.       Ксено ответил всхлипом, но сжал объятия сильнее.       — Давай поменяем позу?       И прежде чем Ксено ответил, Стенли уже перекатился на спину и усадил Ксено сверху. Тот тут же подкосился, упав безвольной куклой на грудь.       — Тише-тише, соберись, порадуй меня.       Ксено аккуратно выпрямился и с усилием, но всё-таки смог удержаться на бёдрах Стенли. Сочившееся из окна серебро лунной ночи облизало мокрую кожу, запуталось в растрёпанных волосах и заиграло жемчужным блеском на влажных раненых губах. У Стенли перехватило дыхание.       Да. Это было ясно с самого начала. С первого дня знакомства. Ксено никогда не принадлежал этому миру. Прометей, воспламеняющий жажду к знаниям. Дракон, желающий спалить в огне человеческую глупость. Ксено ступал на шаг впереди, как и положено богам.       А Стенли хотел поклоняться ему.       Хотел сделать всё правильно. Стать героем, который спасёт.       Маска — последний оплот контроля — так и скрывала глаза Ксено. А значит, единственным, кто по-настоящему видел, оставался Стенли. Только Стенли.       Этот момент религиозного поклонения принадлежал лишь ему.       Целиком и полностью.       Вопрос в том, выдержит ли поклонение Ксено.       Взгляд снова зацепился за блеснувший кончик бужа.              — Хочешь избавиться от него? – Стенли коснулся металла и аккуратно вдавил его внутрь. Ксено сорванно выдохнул.       — Хочу... Хочу, блядь, хочу!       Стенли ухватил скользкий конец, медленно потащил наружу...       ...и вогнал обратно.       Ксено не застонал, он натурально завыл. Но его сдерживали дезориентация, истощение и усталость. Он просто упал в руки Стенли и затрясся. Сам виноват. Сам позволил делать с ним всё, что заблагорассудится. Понимал, что отдаёт. И понимал, кому отдаёт. Поэтому Стенли без зазрений совести опять вонзился в горячее податливое нутро.       И без того кипящая похоть забурлила расплавленной магмой.       — Прости, хочу ещё поиграть с тобой.       Мудрость, старая как мир: чтобы приручить строптивого коня, его следует загнать.       А затем приласкать.       Но сначала всё-таки загнать.       — Смотрю, на мне ты сегодня не поскачешь. Тогда давай так... – Стенли поднял Ксено, впечатал спиной к стене у кровати, а сам схватил под бёдра, и в этой бесстыдно-открытой, подвешенной позе, несмотря на так и торчащие провода вибраторов, принялся вколачиваться в захрипевшего Ксено.       — Стен-х-кх... Блядь... сука-а... к-х-ч-чёрт... С-стен!       Стоило войти внутрь, и у Ксено снова отказали тормоза. Ни одному человеку не понравится биться об твёрдую стену головой и лопатками, но Ксено очевидно наслаждался. О, Стенли знал, как это устроено. Когда адреналин гуляет по телу вместе с коктейлем из кайфа, можно выдержать что угодно. Бетон покажется самой мягкой периной. Лучшим местом, чтобы так бесстыдно раскрыться и разрешить превратить себя в фарш.       Ксено панически крепко обнимал Стенли, пока сам Стенли вдалбливал его в стену и впивался в неосторожно подставленную шею. Он кусал, коротко слизывал кровь и повторял до помутнения. Он продолжал пожирать Ксено. Буквально пожирать и вырывать из него крик за криком. Такого Ксено Стенли видел впервые. Похоже, он не врал, когда уверял, что у него больше никого нет. Действительно. Он походил на течную суку. Нет. Хуже. Он походил на сумасшедшего под жёсткими колёсами. На наркомана, которому впервые за много месяцев дали дозу.       На крысу с проводами, подведёнными к рецепторам удовольствия.       Они уже сползли со стены обратно на матрас. Стенли втрахивал Ксено сквозь мешающие подушки и скомкавшееся одеяло. Из горла Ксено вырывались пустые выдохи. Кажется, он на грани, чтобы потерять голос окончательно.       — Хватит… Хва… – смог работать Стенли в севшем стоне.       — О чём ты? Разве я могу остановиться, когда ты ещё в состоянии говорить?       — Ты... Внутри...       Увидеть, как Ксено рефлекторно подносит руку к животу и охает, нащупав бесстыдно выпирающее изнутри возбуждение Стенли — сродни откровению.       — Нравится, когда я так глубоко? Нравится быть заполненным мною? Нравится принадлежать мне?       Ксено быстро закивал, а губы сложились в бесконечно повторяющееся «да-да-да-да!..»       — Скажи, чего ты хочешь?       — Тебя… Бля, Стен, умоляю…       — Скажи это чётко.       — В меня… кончи — в меня…       — Присвоить тебя? Пометить тебя?       — Да-да-да!..       Стенли вдруг понял, что последнюю бесконечность каждое его действие направлялись исключительно на Ксено. Каждое чувство, каждая мысль — всё рано или поздно возвращалось в одну и ту же плоскость. А сам Стенли выносился за скобки.       И вот теперь Ксено просил поменять точку зрения.       Наглец.       — Тогда держись.       Оставалось отключить голову и позволить телу жить самостоятельно.       Легко сказать.       Сколько раз за сегодня Стенли подходил к краю, но так и не падал вниз? Почему ему настолько тяжело отпустить себя? Куда дальше? Он же уже получил желаемое. Он распял Ксено под собой, уронил в бессознательное, погрузил в глубины разврата, сломал, довёл до слёз и болезненной мольбы…       Серьёзно. Что ему ещё надо?!       — Не могу...       Он чувствовал всё.       Впивающиеся в спину пальцы Ксено, его дрожь, музыку осипших стонов, запах горячей кожи и вкус страсти. Мир горел, каждый нерв ждал команды, сигнала, последнего приказа, но тело уже сдавало. Мышцы налились тяжестью, а в голове поселился тихий навязчивый шёпот: Не получится.       Ты не заслужил, Стенли. Не заслужил ни капли из того, что Ксено дал тебе. Разве ты не видел его усталость? Разве тебя остановил страх в его глазах? Нет. Ты забрал себе самое дорогое сокровище и сожрал, не подавившись. Ты был эгоистом.       Не спас своего Дракона.       Отчаяние накатило неожиданно. Стенли почувствовал себя за стеклом — наблюдателем без права выбора. Он совершил столько ошибок.       Мог ли он сделать сегодня хоть что-то правильно?       Ведомый одной интуицией, практически на ощупь, он опустил руку на пах Ксено... И наконец выдернул буж.       Ксено распахнул рот и излился. На каждое резкое движение, с каждым резким импульсом, Ксено содрогался, выплёскивая новые и новые потоки. Они стекали по напряжённому животу, пачкали грудь, впитывались в и без того униженные грязью, потом и кровью простыни… Ксено больше не кричал. Он не мог. Он мог только трепетать и расцарапывать спину Стенли, пока сам Стенли вдалбливался в нежные, совсем уже мягкие стенки, не чувствуя даже грубый пластик. И в этой звериной, отвратительной, первозданной, бесстыжей похоти Стенли возбуждался сильнее и сильнее, хотя, казалось, дальше просто невозможно.       Он рычал, представляя, как, наконец, освобождает Ксено от оков… И забирает себе.       — Мой-мой-мой!       Ксено сжался.       Отчаянно обнял сильнее.       И тогда наступила гармония.       — Блядь, да…       Внутри что-то резко натянулось и разорвалось. Беззвучно, как звезда в глубинах Вселенной. Это была не типичная, ожидаемая знакомая волна всепоглощающей эйфории — наоборот — весь мир сошёлся в одной невероятно плотной, расскалённой точке.       И взорвался.       До боли.       До паники.       В ушах зазвенела абсолютная оглушающая тишина, затмившая все звуки мира: сорванное дыхание Ксено, скрип кровати, пение птиц, собственный пульс… Всё исчезло. Мироздание ужалось до атома. До единственного мгновения, которое показалось вечностью.       И в этой вечности Стенли остался наедине с собственным ничтожеством.       Он пришёл в себя, когда от того, что раньше называлось «Ксено», не осталось ничего сознательного. Обнимающие раньше руки упали на кровать, последние хрипы смолкли, а тело Ксено мелко подрагивало, как и тогда, после двухчасовой пытки.       Интересно, Стенли сумел составить конкуренцию машине?       Он отстранённо думал об этом, продолжая медленно двигаться, до последнего не отдавая отчёта, что… Кончил?       Неужели он кончил?       Странное несоответствие между телом и головой пугало. Стенли усилием воли заставил себя остановиться и только после осознал, как же он, оказывается, вымотался.       Он точно кончил. По телу перекатывались маленькие шаровые молнии. И безумно хотелось смеяться.       Почему же в горле першила горечь?       Стенли повалился на в хламину изничтоженные простыни, сгребая безвольного Ксено в объятья. Сколько они так пролежали, в блаженном грязном покое, Стенли не считал. Категория времени испарилась из сознания. Завтра никогда не наступит. Осталось только вечное и прекрасное сейчас.       Как назло, на заднем плане несколько раз завибрировал… телефон?       Точно, телефон Ксено. Стенли захватил его тогда по пути с кухни. Кажется, он остался в сброшенных штанах.       Вибрация жёстко царапала пол. Размягчённый рассудок Стенли представил, что то трясётся Земля. Наконец, из Ада пришли. Но, скорее всего, у кого-то просто горит проект, дедлайн и задница, а Ксено — единственный, кто разбирается в проблеме. Всем же известно, что доктор Уингфилд не спит и готов работать двадцать четыре на семь.       Нет-нет, Стенли не отдаст им своё сокровище.       Он вспомнил глупую угрозу прислать Ксено в откровенном виде Асагири или Сенку и не сдержал смешок. Идея всё ещё казалась не такой уж и плохой, хотя теперь в ней появилось больше хвастовства, чем желания унизить непосредственно Ксено. Хотелось рассказать всему миру, с кем их строгий, незыблемый и идеальный доктор Уингфилд проводит свободные часы. И что он позволяет с собой делать.       В теле опять заиграло возбуждение.       О, чёрт.       Ксено спал, так и не сняв маску. Вибраторы, наверно, тоже остались внутри. Ладно. Пока это не важно. Стенли разберётся с ними позже. Он укутал Ксено объятиями и одеялом, игнорируя очевидную потребность сменить постельное бельё и перевернуть матрас. А лучше всё сжечь вместе с кроватью, заметая следы преступления.       Стенли лежал, дышал Ксено и думал лишь об одном: «Мой».       «Только мой».       Телефон опять напомнил о себе.       Блядь, да заткнитесь.       Кому вообще понадобилось посреди ночи писать Ксено? Надо этого гения нахуй послать. Действенное и простое решение.       Стенли с неохотой встал и наощупь в темноте добрался сначала до пачки сигарет, а потом до телефона. Яркий свет экрана резанул по глазам, но Стенли сощурился и смог ввести давно известный пароль, с удовлетворением отмечая, что он остался прежним. Ладно, всё, дело серьёзное. Ну и кто тут посмел нарушить их с Ксено покой? Рассылка-рассылка-группы… Стенли деловито сунул сигарету в рот, полистал открытые вкладки и остановился на рабочем чате. Думается, пора написать, чтобы Ксено не ждали. Недели две, как минимум. А лучше, три. Стенли не уверен, что спустит пар так быстро. Ксено должен отработать каждый потерянный нерв. А нервов Стенли потерял на пожизненное заключение.       Идея приковать Ксено к батарее до конца дней отозвалась в груди тёмным приливом.       Стенли переместил сигарету с одного конца губ к другому, и с довольной улыбкой принялся набирать текст. Взгляд уцепился за последнее сообщение. Белым по чёрному, лаконичным, типичным для Ксено языком значились рабочие задачи и ссылка на файлы. Стенли быстро прочитал письмо. Он мало, что понял, но врох инструкций заканчивался ёмким наставлением: «Все проекты доведены до финальных стадий, коды доступа а кабинете, рабочую почту заблокируют на следующий день после официального увольнения, будут вопросы — разбирайтесь сами».       Стенли чуть не выронил сигарету.       Так. Ещё раз.       «…почту заблокируют… после официального увольнения…»       «…после… увольнения…»       «…у-воль-не-ни-я…»       Ксено… Уволился?       Погодите.       Ксено?       Уволился?       Тот самый Ксено, который считал, что труд сделал из обезьяны человека, а семидневная рабочая неделя с восьми до восьми решит все проблемы от преступности и перенаселения до депрессии… Вот он — уволился?       Стенли уставился в телефон. Может, Ксено переходит на другую должность? Из НАСА в новую фирму? Открыл собственное бюро, на худой конец?       Он не мог просто взять и уйти с работы. В смысле, он мог, его активов хватало на безбедную жизнь на Гавайях до ста пятидесяти, но… Он правда не мог. Не Ксено. Кто угодно, но не Ксено.       Стенли глупо моргал, не понимая, как реагировать. Может, это обман? Вдруг Стенли неправильно понял?       Он перечитал сообщение снова. И снова. Он даже открыл несколько побочных рабочих переписок. Везде одно и то же: тонны сообщений от коллег с прощальной благодарностью, а где-то даже просьбы вернуться.       Что происходит?       Шестерёнки в голове Стенли со скрипом завертелись.       Нет. Подождите. Подождите. Секунду.       То есть, эти два месяца Ксено закрывал все проекты? Он поэтому не приезжал? Вот, что означало то гневно брошенное «хотел потратить время на более полезное, чем на поездки по три часа в одну сторону».       Но… Зачем?       Наверно, эти вопросы разумнее задавать Ксено, а не телефону.       А Ксено продолжал спать, не реагируя на хождения Стенли и даже на мокрое одеяло. Нонсенс. В понимании Стенли, Ксено уже давно должен вскочить, брезгливо отпихнуть постельное бельё и с глубоким пренебрежением уползти в ванную на три часа.       Стенли аккуратно присел на краешек кровати, и ласково погладил Ксено. Тот вздрогнул.       — Пойдём мыться?       Ксено нечленораздельно угукнул, но и не подумал сдвинуться.       Стенли решил взять дело в свои руки.       Осмысленной реакции на пропавшее одеяло и любовно вытащенные игрушки не последовало. С маской, впрочем, Стенли решил повременить.       — Правда, пошли в душ? Честно говоря, я успел выдраить задний двор, хожу теперь весь в дерьме. И тебе бы… Кхм. Не помешало бы освежиться.       Ксено не ответил. Он всё ещё немного подрагивал, когда Стенли его касался, и больше походил на выброшенную штормом рыбу.       — Кажется, ты совсем не здесь, да?       Стенли аккуратно, почти благоговейно погладил щеку Ксено. Мокрая. Холодная. Руки и ноги тоже стоило бы согреть.       Стенли задумчиво почесал подбородок, думая, что делать дальше.       Покурить, как минимум.       — Я понял, наберу тёплую ванную, подожди немного.       В ванной так и остались следы преступления. Душевая лейка валялась придушенной змеёй, на кафеле красовались огромные лужи, а в одной из них позорно лежал пистолет. Приплыли. Буквально, приплыли. Стен даже забыл о нём. Совсем шарики за ролики заехали? Первое правило владельца оружия: всегда знай, где и в чьих руках твой огнестрел.       С таким же успехом Стенли мог бы забыть, как дышать.       Он не выдержал, прикурил сигарету от зажигалки и затянулся. Очень нервно затянулся.       — Я схожу с ума, – выдохнул он, зачёсывая упавшие на глаза волосы и подбирая ствол. – Со мной что-то не так.       Он выпрямился и столкнулся глаза в глаза с отражением. Большое зеркало в ванной не скрыло ничего. Шрамы на лице, шрамы на груди и спине, так и несошедшие рваные красные пятна ожогов, выделяющаяся чёрная перчатка с искусственными пальцами... Стенли стоял в чём мать родила, изучая карту собственного тела и ловя непонятное ощущение.       Странно.       Следы не вызывали отторжения. Наоборот. Стенли удивился, неужели их не было два месяца назад? Разве он не родился таким? Разве на его лице раньше не было глубоких борозд? Разве когда-то у него было десять пальцев?       Неужели он пришёл в мир простым и невинным?       И был ли у него хоть один шанс сохранить чистоту?       Амариллис чертовски права, без бороды и после стрижки Стенли действительно немного гуманизировался. Он даже, следуя совету, расправил плечи. Ну, вылитый Homo Sapiens. Грязный, как животное, в одной руке пистолет, в другой — сигарета. Если Стенли не являл собой облик всего человечества, то на какой планете он вообще родился?       Хотя пистолет пора бы спрятать. Стенли прикинул за и против, и всё-таки решил, что больше он не понадобится.       Пока вода набиралась, Стенли привёл ванную в порядок. Видимо, сегодня у него день уборки. Уборки в доме и мозгах Ксено. Первое исполнялось успешно. Второе…       Стенли выглянул из ванной в спальню.       …Второе начало подавать признаки разумной жизни и даже попыталось сесть.       Ксено потянулся к маске.       — Не надо, не трогай. Лучше не шевелись.       Ксено открыл было рот, но не издал ни звука. Рука, которой он пытался снять маску, слабо опустилась и коснулась губ. Ксено снова попытался что-то сказать.       Безуспешно.       Что ж. Разговоры откладываются.       — Я принесу воды. Не двигайся и не вставай.       Уже возвращаясь с бутылкой холодной минералки, Стенли услышал красноречивый грохот.       — Ну что за своевольный идиот.       Ксено распластался у кровати с таким видом, будто впервые ощутил гравитацию. Сомнительное достижение для нобелевского лауреата по физике.       Ньютон — это вообще кто?       — Я же предупреждал тебя… – Стенли присел рядом с валяющимся слепым Ксено, затянулся и бездумно выпустил клуб дыма. За выходкой последовал беззвучный кашель. Как же надо было перенапрячь голосовые связки? – На, выпей. – Стенли помог Ксено сесть и всунул в руки бутылку. Тот на ощупь принялся отвинчивать крышку и, поразительно, даже смог это сделать! С долей садистской грусти Стенли подумал, что недоработал, но стоило сформулировать эту мысль, как бутылка выпала из дрожащих рук. По паркету потекла вода. Да вашу мать, Стенли задолбался убираться. – Будь ты в кондиции получше, – мечтательно шепнул он, – я бы заставил тебя убирать беспорядок языком. Но ты, похоже, сейчас даже на это не сгодишься. Ладно, – Стенли подобрал бутылку и благородно помог Ксено допить оставшиеся пару глотков. – Пойдём, ванная уже наверно набралась.       За этим уверенным «пойдём» конечно же скрывалось «я тебя понесу». Ксено смиренно принял судьбу слепой куклы, и позволил утащить себя. Стоять он не мог, так что Стенли сразу аккуратно опустил его в воду.       Ксено сорванно зашипел.       — Болит? – Тупейший вопрос. Конечно болит.        Ксено слабо махнул, мол, «не имеет значения», и откинулся на бортик ванной. Вот как он это делал? Катастрофически разбитый, он выглядел благороднее британского короля. На запястьях красные следы, всё тело покрыто рваными укусами, вокруг горла ошейник из синяков, из-под маски выглядывала подбитая скула — Ксено даже не видел, а всё равно величественно возлежал и лёгким движением руки бессловно отдавал приказы.       Самый страшный тип людей.       Боль и физические пытки на них не действовали.       Разморившись в воде, Ксено заметно расслабился. От вечной безупречной педантичной укладки не осталось ни следа, спутанные волосы упали на лоб, длинные пальцы перестали недоверчиво сжимать борт ванной, а немые обкусанные губы согрелись в горячей воде, покраснели и приоткрылись… Идеальный в своей неидеальности. Божественный.       Безумно красивый.       Стенли тряхнул головой, снимая приставшее наваждение, и затянулся, надеясь, что никотин прочистит мозги. Не помогло. Он сейчас сдохнет, если…       Стенли перевалился через борт и позволил себе эту маленькую слабость. Аккуратно, на пробу, почти невесомо, он коснулся тёплых губ и отстранился.       Ксено не шевельнулся.       — Я скоро приду, – разочарованно шепнул Стенли, – отдыхай.       Потребовалось уговорить себя оторваться от Ксено, докурить сигарету, и заняться последними приготовлениями. Лужу же у кровати никто, кроме Стенли, не вытрет. И секс-игрушки не помоет. И кровать не уберёт. Жестокий мир взрослой жизни.       Разобравшись со всем, Стенли предпочёл выключить свет и даже в ванной оставил лишь приглушённые диоды зеркала.       Вроде… всё.       Серебряный сумрак растворялся в воде. Стенли смотрел на Ксено уже минут пять, медленно привыкая к темноте и мысли, что проиграл.       — Можно я поцелую тебя ещё раз?       Ксено не ответил, но Стенли и не ждал. Молчаливое осуждение или молчаливое согласие? Не важно. Важно только ласкать податливое, замученное тело, чувствовать его слабость и неспособность действовать. Его открытость. Его доступность.       Стенли провёл губами по шее Ксено, вдыхая жар влажной кожи, падая глубже и наконец осознавая, почему преступники возвращаются на место преступления.       Стенли не заметил, как сам очутился в ванной. Его мозг действовал на автомате, фокусируясь лишь на маленьких победах. На замершем дыхании Ксено, на побежавших по широким плечам мурашках, на ускорившейся пульсации еле заметной венки у виска…       Маска скрывала лицо.       Увидеть бы глаза Ксено.       — Можешь снять, – шепнул Стенли. – Маску, я имею в виду.       Ксено чуть наклонил голову, очевидно не веря сказанному.       — Я выключил свет, – Стенли аккуратно провёл по щеке, еле касаясь края маски. – Уже стемнело. Больно не будет.       Тогда Ксено сделал то, от чего у Стенли закоротило в груди. Ксено медленно, тягуче мягко перехватил ладонь Стенли, стащил с неё механическую перчатку, кинул куда-то, видимо, подальше от воды… и, не отпуская ладонь, направил её к застёжкам на затылке.       «Ты, — прочитал Стенли по губам. — Сними ты».       Разве Стенли мог ослушаться?       Маленькие, тугие, запутавшиеся в волосах застёжки не поддавались, но терпение — хлеб для снайпера. Стенли подвинулся ближе, практически лёг на Ксено, лишь бы достать до самых неудобных ремешков.       — Сейчас. Я плохо вижу. – Стенли отстранился и развернул Ксено спиной, подняв волну. – Ещё немного.       Последняя застёжка резко ослабла, а маска полетела в воду. Раздался вздох облегчения.       «Ну же, посмотри на меня!» — уже почти сорвалось с губ Стенли, но Ксено повернулся раньше.       «Ох».       Стенли отчаянно схватился за бортики, лишь бы не упасть в бездну. Взгляд Ксено — настолько тёмный, что в нём умирал свет — тянул к себе. Манил, как чёрная дыра. В этом взгляде уже не было ничего. Ни страха, ни усталости. Там был только Ксено, такой, какой он есть. Злой гений. Хранитель огня. Огнедышащий дракон, запертый в клетке человеческой плоти.       Уязвимый.       Искорёженный.       И бессмертный одновременно.       Хотелось трогать Ксено. Удостовериться, что он реален. Что Стенли не попал в очередную паническую галлюцинацию.       Хотелось дышать Ксено. Безостановочно.       И кусать-кусать-кусать…       …Целовать-целовать-целовать!              — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, – лихорадочно шептал Стенли в измученные губы. – Невозможно. Сильно. Люблю.       На каждое слово Ксено поддавался напору, прогибался сильнее, втекал в руки и позволял. Просто позволял. Боготворить, ненавидеть, обожать и испытывать гнев.       Ксено ответил.       Чёрт побери, Ксено ответил.       И без того ограниченный мир Стенли сузился до точки соприкосновения губ, до последнего рубежа, до границы невозврата.       А дальше пришло время тьмы.       Неожиданно сильным плавным движением Ксено обхватил плечи Стенли и увлёк за собой в глубину. Прямо под воду. Не разрывая поцелуй, Стенли последовал без тени сомнения.       Мир растворился.       Утонул в гулком, бархатном безмолвии. Всё исчезло в оглушительной тёмной толще воды. Всё, кроме любви.       Время остановилось.       Стенли хотел умереть в наступившей блаженной вечности. Контраст между горячей кожей и прохладой бездны превратился в спасательный круг — финальный оплот сознания — последнее доказательство существования мироздания. Остальное ушло. Сузилось в тонкую линию забытого горизонта. В далёкое и ненужное.       В космический вакуум для двоих.       Лёгкие жгло, кислород кончался, но Стенли выбросил это чувство в сторону. Перетерпеть не проблема. Скоро боль перестанет иметь значение. Скоро всё закончится.       Губы Ксено замедлились. Он содрогнулся и выпустил облако воздуха.       Но даже не попытался всплыть.       Стенли проснулся от шелеста перевёрнутой страницы.       Отлично. Новый круг. Погнали.       Опять Луна явилась с утра пораньше и сейчас начнёт читать нотации, посматривая в свои глупые бумажки с анализами. Как же она задолбала ходить с этими бумагами. В задницу пусть их себе засунет. Да. И перед Шарлоттой повертится, ей понравится.       Так. Стоп.       Откуда эта мысль?       Стенли смутно вспомнил и Луну, и Шарлотту, и даже их неловкую попытку переспать прямо в его палате. А потом… Потом… Что было потом?       Потом Стенли выписали.       Вчера? Или когда?       Где он сейчас?       Он же не в больнице, да?       Шелест бумаги повторился. Стенли открыл глаза.       Рядом, полулёжа, расслабленно опёршись спиной на подушки, включив прикроватный светильник, сидел Ксено и… читал книгу.       Ксено.       Живой.       Уютный.       Рядом.       Ого.       Может, Стенли просто сдох? Да не, ситуация чертовски походила на рай, а в рай Стенли путь заказан. Значит, Стенли всё ещё жив. Но тогда тоже не сходится.       Стенли взбаламутил озеро памяти, с трудом восстанавливая последовательность событий… И чем больше он вспоминал, тем хуже становилось.              Блядь.       Он сделал… Что?       Наставил оружие на гражданского? Хуже — на собственного мужа? Вместо разговора выбрал насилие? Сходил к проститутке? Буквально избил и изнасиловал Ксено?       Пятнадцать лет Стенли работал в военных структурах. Пятнадцать лет Стенли гордился собственной выдержкой и самоконтролем. Ни разу в жизни он не пытался использовать собственную силу против других без веских на то причин. Он всегда верил в то, что война — крайняя мера.       Он, сука, разбирался в этом.       Ксено снова перелистнул страницу и поправил очки. Он увлечённо читал, даже не догадываясь, какая драма разворачивается в душе Стенли. Если бы не стёртые солью слёз красные щёки Ксено и синяк на скуле, Стенли бы решил, что вчерашний день, да и последние месяцы, ему просто привиделись.       Но нет. Не привиделись.       Охуенно. И что делать?       Постель пахла свежим бельём и тем самым флёром дома, к которому быстро привыкаешь и заново можешь ощутить только после долгого возвращения.       Их дом пах кофе, бумагой и порохом. И чем-то ещё, исходящим исключительно от Ксено.       — Доброе утро, – внезапная тёплая улыбка в хриплом голосе вспорола душу хуже ножа.       — Доброе… – Стенли неуверенно зацепился за возможность начать разговор. – Ты… эм…       …как себя чувствуешь?       — …что читаешь?       Ксено поднёс книгу обложкой вперёд ближе к Стенли. «Идиот», Достоевский, — значилось на ней.       Ага. Понятно.       Очень доходчиво, спасибо.       — Но… Ты же не читаешь художественную литературу?       — Времени не было. Теперь, – Ксено усмехнулся, – есть.              Весь диалог проходил в странной диспозиции. Ксено смотрел только в книгу и ни разу не обратил взор на Стенли, пока сам Стенли лежал на боку и преданной (да-да) псиной смотрел неотрывно, ожидая чего угодно, только не спокойного утреннего разговора.       Невыносимо.       — Нам надо поговорить, – набрался храбрости Стенли.       Ксено монотонно перелистнул страницу.       — Не надо.       — Нет, правда…       — Стен. Не надо. Я всё знаю. Лучше принеси кофе. Мне кажется…– Ксено наконец бросил хитрый взгляд, а сам Стенли умер и воскрес одновременно. – …я заслужил.       О, чёрт.       Стенли пришёл в себя только когда Ксено в его объятиях наигранно-старчески закряхтел:       — Да как ты посмел! Сначала кофе!       — Я принесу тебе кофе. Я принесу тебе кофе из любой точки мира. Я сам посажу кофейные кусты и буду за ними ухаживать денно и нощно, честное слово, я буду готовить тебе самый лучший кофе на свете…       — Меня устроит даже баночное дерьмо из «7-Eleven», только принеси уже!       Сторговались на кофе из домашней кофемашины.       Стенли стоял на кухне, с тупыми выражением пялясь на часы, потом в ночь за окном и снова на часы, не понимая, куда они просрали сутки из жизни. Они что, реально спали больше двадцати часов? Человеческий организм вообще на это способен?       Честно говоря, ощущал себя Стенли разбито и цельно одновременно. Тело ныло как после марш-броска, хотелось лечь и заснуть ещё на сутки, но в голове царила ясная погода. Наконец, внутренний уборщик вымел из башки всё дерьмо и протёр линзы. Мир казался таким ярким. Таким… чётким.       Даже захотелось включить телефон и написать Асагири что-нибудь ободряюще-ласковое.       «Ксено жив, всё в порядке. Ходи, оборачивайся».       Или: «Вы с Ишигами должны нам новую кофемашину».       Теперь всё сходилось. Стенли не знал, как именно соединялись события, но проследить цепочку: грант Сенку — выживший Асагири — гора свинца на полу — проблемы с техникой дома и взорвавшаяся винтовка — он мог.       Не сходились теперь только две вещи.              Почему Стенли не услышал Ксено вчера.       И зачем Ксено уволился.       Со второго этажа раздались звуки медленного ковыляния по лестнице. Стенли не бросился помогать Ксено только из чувства уважения перед человеком, выжившим в битве с сумасшедшим морпехом, и страха, что того самого «сумасшедшего морпеха» пошлют к чёртовой матери.       К физикам-теоретикам не ходи, точно пошлют.       Стенли никогда не сомневался в физической выносливости Ксено, но, мягко говоря, вчера случился перебор. Интересно, предусмотрел ли Ксено все возможные варианты и записался ли к проктологу? Если нет, Стенли готов отвезти его хоть сейчас.       Может, реально, уговорить его в экстренное отделение съездить?       — Эй, ты как? – Стенли обеспокоенно протянул руку к прихромавшему Ксено, но одёрнул её, напоровшись на хмурый взгляд.       — Кофе. На базу.       — Да, сэр. Так точно, сэр.       Когда кофемашина наконец выплюнула кофе, Ксено подобрел.       — Хочу уехать отсюда. Подальше. Я знаю, что тебе дали ещё несколько месяцев на полное восстановление, так что ты едешь со мной, – выдал он, пригубив чашку и закинув ноги на стол. Домашний халат съехал до середины бедра, позволив Стенли вдоволь полюбоваться синяками, похожими на следы от пальцев.       Его пальцев.       Стенли переварил всколыхнувшиеся чувства и наконец сосредоточился на сути сказанного.       — Куда ты хочешь?       — Ты знаешь, куда.       Шварцвальд. Дом на краю дорфа. Реки, лес, горы… И Ксено.       Стенли и не мечтал об этом.       — Зачем ты уволился? – он больше не мог игнорировать слона в комнате.       — Задолбался.       — Я… Серьёзно. Зачем?       Ксено окатил Стенли красноречивым взглядом: «Я что, с кретином разговариваю?»       — Стен, я серьёзно задолбался.       — Ксено, – Стенли повторил строгую интонацию, – я понимаю, что после вчерашнего ты не высокого мнения о моём интеллекте, я вообще удивлён, что ты со мной разговариваешь, но… Я же знаю, что работа для тебя — жизнь. Даже больше, чем жизнь. Зачем ты бросил все свои проекты? Зачем ты?.. – Стенли прорвало. – Почему? Почему ты пришёл, не обезопасив себя?! Почему ты не сбежал? У тебя был шанс! Ты же понял, что… Блядь, Ксено, не смотри на меня так!       Стенли ожидал чего угодно, но не той смеси чёрной иронии и весёлого сарказма, с которыми столкнулся.       — Знаешь, Стен, я думаю, это ты слишком высокого мнения о моём интеллекте.       — Что? О чём ты?       Ксено уставился в чашку, поболтав кофе.       — Я просто облажался, прими это.       — Да о чём ты?       — Я не сложил два плюс два и из-за меня ты чуть не погиб. Знаешь, получить сообщение от Шарлотты и резко всё осознать… Чёртов свинец. Он же есть только в старой технике, патронах и оружии, я должен был понять, когда сломалась кофемашина, а я… А я — идиот. – Ксено прикрыл глаза, как человек, погружающийся в воспоминания о боли. – Знаешь, наверно, впервые в жизни я принимал транки, лишь бы поспать час. Мозг просто не вырубался. Чтобы хоть как-то переключится, я занялся протезами, но и это не помогало. Жизнь стала такой… Бесцветной. Плоской. Я сам не ожидал, – Ксено открыл глаза и горько усмехнулся. – Я просто не верил, что подобное может случиться. Ты всегда возвращался. Что бы ни происходило, ты всегда находил дорогу домой. – У Стена сжалось сердце, а Ксено продолжал, так и смотря в кружку. – Потом я не сложил даже один плюс один, Стен, я правда последний дурак. Я увидел тебя в реанимации, а потом не спал четыре дня. Я не забывал о тебе, думал каждую минуту, требовал от Луны отчитываться по любому чиху, пытался позвонить, несколько раз даже Шарлотте и Луне на личные, чтобы они дали трубку, но каждый раз это была глубокая ночь. Я просто хотел услышать твой голос… И мне даже в голову не приходило, что моё отсутствие покажется тебе предательством. Я помнил, что злился, честно говоря, я до сих пор обижен из-за твоей выходки с Асагири, но… Убить тебя? Нет. Я просто вдруг осознал, что… Что ещё немного и мы станем друг другу чужими. Что мы перестали понимать друг друга. Вчера ты подтвердил мой страх. И это — моя вина. То, что мы редко проводили время вместе, целиком и полностью моя вина. – Ксено сник. – Я пытался уволиться одним днём, только… Всё оказалось не так просто. Я обязался вывести проекты на самостоятельные рельсы и найти замену руководителям, никто не верил, что это возможно, они думали, что я просто сдамся и останусь, но я правда больше не мог. Я должен был закончить к твоей выписке. Мне было плевать, что случится. И, знаешь, я так счастлив наконец увидеть тебя. Я так устал… – Ксено прижал чашку к груди и поднял взгляд. – Даже если бы я сдох, я бы ни о чём не жалел. Вчера я наконец почувствовал себя свободным. Знаешь… Наверно, вчера был лучший день в моей жизни.       Стенли не сдержал короткий смешок. За ним ещё один. И ещё. А когда смех полез из груди бесконтрольным потоком, по щекам потекла вода. От абсурда происходящего стало ещё смешнее.       Истерика — это точно что-то новое.       — Да, кстати, Луна предупредила, что у тебя будут психотропные отходняки и что тебе надо пить препараты от синдрома отмены.       Смысл дошёл до Стенли с запозданием.       — Ха-ха, отходня…ки?       — Тебе точно выдали кучу таблеток с собой, ты хоть один раз принял? – Ксено фыркнул, когда Стенли завис точь-в-точь перегруженный компьютер. – Можешь не отвечать. Судя по твоей вчерашней вспыльчивости, нихуя ты не принимал.       Назвать вчерашнее состояние Стенли «вспыльчивостью», конечно, сильно.       — Вернись к рекомендациям врача. Ради меня, хорошо?       — Ага.       — Спасибо.       Стенли упал на соседний стул и облокотился на стол, спрятав лицо в ладонях.       — Блядь, Ксе, прости…       — Просто заткнись и увези меня уже отсюда. Твои извинения мне нахуй не нужны.       Стенли вытер слёзы и снова рассмеялся. На этот раз со странным робким облегчением.       — Ты не бросаешь меня? Не разводишься со мной?       — Я что тебя просил сделать? – К Ксено вернулись такие знакомые, такие дорогие Стенли властные нотки. – Заткнуться и?..       — И увезти тебя на край вселенной.       Любить. Боготворить. Спасать.       До конца своих дней.       — Именно. Приступить к выполнению, капитан Шнайдер.       — Так точно, мой генерал.