Полет

С тобою не сравнится, никто ведь не сравнится, Пусть целая Вселенная Ты мог мне лишь присниться — размытые границы: Не знал я, что искал тебя… Как быть с тобой не знаю, Ты словно вечная война, Но я с тобой летаю, По новой узнаю себя. Несет меня по краю От Земли до Рая, От Рая до Земли — И это только о любви. Ты бываешь разным: разумным и опасным — Стихия вечного огня, Ты — личность, и мне важно, ты — личность, и мне важно Быть самым сильным для тебя. Как быть с тобой не знаю, Ты словно вечная война, Но я с тобой летаю, По новой узнаю себя. Несет меня по краю От Земли до Рая, От Рая до Земли — И это только о любви.

Быстротечность. Фатальность. Абсурд. И даже не страх. Катастрофичность. Мысли на какое-то мгновение встали на паузу, и мужчина нырнул прямо в закручивающуюся воронку водоворота собственных чувств. Но мелькание десятков машин, которых он обгонял на сумасшедшей скорости, не позволило ему уйти в себя. Байк закладывал виражи крутые и небезопасные будто самостоятельно, без участия водителя, но это было лишь иллюзией. Напряжённые плечи, руки, спина, шея выдавали мастерство и дерзость их обладателя. И проносящемуся мимо авто мотоциклу даже не успевали сигналить. Кольцевая в это время дня была загруженной и медлительной, и он успел пожалеть несколько раз, что сегодня вообще решил поехать в офис. Работай он из дома, у него ушло бы пять минут, чтобы добраться до места. Путь длиной в половину окружающей весь город дороги казался бесконечным. Мысли снова включились так внезапно, будто прострация была длительной и спокойной, но это было не так. Хотя этих нескольких секунд полноценного погружения в свою душу хватило, чтобы едва не потерять контроль. Думать было проще. Проще, чем чувствовать. Он обогнал высокую фуру по обочке, обошёл сразу несколько малолитражек на первой полосе и сходу рванул в третью, почти укладываясь на бок, подчиняясь изгибу дороги. Чёрный с золотом глянец блеснул на солнце, наверняка раздражая водителей машин, но думал мужчина не об этом. «Быстрее», — билось в его голове. «Быстрее, быстрее, быстрее»… Фоном. Метрономом. Вообще он презирал тех, кто красуется перед автомобилистами крутыми виражами, никогда не обгонял поток между рядов машин, предпочитая занимать всю полосу. Он умел красиво ездить, любил скорость и уважал её, но для этого был трек. Для этого была трасса. Не дорога, по которой ездят домохозяйки за детьми в детский садик и пенсионеры за дешёвыми продуктами на загородный рынок. Сейчас он не думал об этом. Он думал только о том, чтобы попасть на диаметрально противоположный отрезок кольцевой как можно быстрее, с того самого момента, как увидел новости. Об этом и о том, что он не помнит, из-за чего они поссорились. Не помнит. И как ни старался, вспомнить не мог. Это был просто повод. Просто ещё одна причина из десятка. Или десятков. У них была разная жизнь, разный подход, разное… Да всё по большей части. Но из-за чего они поссорились в последний раз, он не помнил. Будто это было чем-то важным. Будь это чем-то важным, было бы не так… Не так обидно? Или не так больно? Окончания фразы не было. Просто они вспылили, высказались… А потом он не дождался его вечером. И на завтра тоже. А потом и вещи из квартиры исчезли. А на столе появились ключи. С шайбой. Его. Никто никому не позвонил, никто ни от кого ничего не ждал. Они не виделись больше, и даже не сильно, кажется, переживали по этому поводу. По крайне мере так казалось. Всё к этому шло. Почти весь год, что они были вместе, всё к этому шло. Даже включая несколько командировок и почти месячный перерыв в отношениях, весь этот год был наполнен ссорами, скандалами, выяснениями, постоянными подначками, постоянными… Эмоциями. Теми, которых раньше в его жизни не было никогда. Вообще весь этот год, как они встретились, был похож на войну. Со всеми. С ним, в первую очередь. Но ещё и с собой. С друзьями. С начальством. С семьёй. Одна сплошная война. Одна сплошная борьба. И да, после расставания не стало лучше. Наоборот. Только хуже. Первые пару месяцев… Первые пару месяцев он вообще ни о чем не вспоминал. Строил свою жизнь, менялся. Воевал с боссом-идиотом, а потом и вовсе уволился. Послал на хрен всех «друзей». Остался в снятой квартире. Это, кстати, самого его поразило до глубины души. Что ни одного раза в его голове не возникла мысль, что раз они разошлись, можно вернуться домой. Нет. Это теперь дом. Пусть он ушёл, но дом оставил ему. Правда, удивление это настигло его относительно недавно. Встретил старого знакомого. Это стало шоком — вспомнить, каким он был ещё полтора года назад. А потом пришло понимание, что уже полгода, как он один. Уже целых полгода он живёт один, без… Без любви. На этом слове всё внутри оборвалось, и подавить всхлип стало жизненно важным. Это байк, это скорость, они не прощают ошибок. Ему ли не знать? Не он ли летит сейчас туда… Туда, где… Где и надежды уже нет… В этой войне он его любил. И знал, что какими бы ни были эти военные действия, его любили тоже. Так, что мурашки. Так, что слёзы. Так, что летаешь. Без байка. Без ветра. С ним. И тут не про секс. Секс — это вообще отдельное. Нереальное. Почти ненастоящее, потому что так тоже никогда ещё не было. Столько жизни в сексе ещё ни разу не было. И смысла тоже. Только тут не про секс. Тут про то ощущение, когда вы встречаете старых друзей, и в его глазах искреннее недоумение и непонимание, когда он слышит от них уничижительные шуточки, полуязвительные-полуснисходительные комментарии в твой адрес. И его слова: «Это мимо». И его тёплое: «Не будем тратить время, нам есть чем его занять…» И гордость в его взгляде, когда ты делаешь робкие шаги, чтобы перестать быть удобным. Его ярость, когда ты сдаёшь назад, трусишь, когда опускаешь руки. Потому что вера его в тебя бесконечная, и вопрос о том, что ты чего-то не можешь, чего-то не достоин, он пустой и бессмысленный. Тут про его отчаянное неприятие, когда ты о себе говоришь мелкое и глупое. Ценность твоя в его глазах несравнима ни с чем. Ты для него не драгоценность, не ресурс, не способ. Ты для него — ты. И ты не имеешь права просирать свою жизнь. Ты не имеешь права тратить её на эти вечные: «все вокруг виноваты…», «надо спасать и помогать»… На эти «это моя вина…», «а что подумают люди…», «я должен…» Ты не имеешь права быть никем, когда внутри тебя целый мир… И каждый твой шаг вперёд — повод для похвалы, каждый твой провал — повод хлопнуть по плечу и сказать: «Идём дальше…» Тут об этом полёте. О такой любви. И это непросто. К чёрту полутона! Это феерически сложный путь, когда в тебе не признают слабого и беспомощного. Выталкивают из зоны комфорта. Задают вопросы. Миллион вопросов. Кто ты? Где ты? Что ты? Какой ты? Чего ты боишься? Зачем ты этого боишься? Миллион. И все, как один, жёсткие. Потому что ответы нельзя подсмотреть, только найти. Где-то внутри. Внутри себя. Это вечная борьба. Потому что… Потому что разное. Запреты, объяснения, оправдания. Попытки найти комфорт и уют, а в ответ лишь стена из непреклонности — не то. Не так. Это лень, это побег, это страх… И вопросы по второму кругу. И ты бьёшься головой в закрытую дверь. А открыть её некому. Только ты можешь. Он едва не вписался в резко затормозившую Теслу и задал крутой вираж через две полосы, чтобы избежать столкновения. Кажется, что он уже час в пути, но едва ли прошло десять минут. И в спокойном режиме дорога занимает минут сорок. Сейчас он сделает за двадцать. Не больше. Неадекватно быстро. Особенно, учитывая, что ничего не изменить. Зачем? Зачем он туда едет? Столько пустых споров и беспричинных обид… Когда наступила тишина и понимание, что всё, война закончилась, оказалось, что всё только начинается. Потому что он ушёл, а жизнь прежней уже не стала. Потому что он ушёл, а ощущение собственной ценности никуда не делось. И надежды семьи тоже не оправдались. И послушный, вежливый, щедрый мальчик не стал снова безропотным, и правильным, и удобным. И объяснить ему, почему он должен делиться, почему он должен помогать, почему он должен… В принципе, даже просто объяснить, что именно он должен и почему, было всё ещё невозможно. И на очередной комментарий приятелей в стиле «Опять ты в этом зелёном, что, пытаешься слиться с травой?» ответом в какой-то момент перестала быть тишина. И на его «Спасибо, я знаю, что мне очень идёт изумрудный» — шокированное: «Кто ты, и что ты сделал с нашим другом?» А потом и просто вежливый отказ на приглашение на вечеринку. Он был прав. Это мимо. Он был прав, не по пути. И теперь война началась уже новая. Зачем терпеть, если не нравится? Чего ради? Ради кого? Если не комфортно, если не в кайф, какого лешего тратить своё время? И непонимание, и волна негатива, агрессии, а потом смешная попытка его спасти. Никогда ещё он не думал, что его семья и друзья найдут что-то общее. Но был не прав. Каков бы ни был круг их общения и интересов, они сплотились единым фронтом против него. И они проиграли. И даже тогда, даже в тот самый сложный момент перед лицом потенциального одиночества и отречения, он не посмел струсить. Не посмел в себе усомниться. Он не ждал помощи ни от кого, и лишь мельком вспомнил своего бывшего. Вспомнил и мысленно поблагодарил. Он был прав. Во многом. Но не во всём. Он его редко вспоминал. По крайней мере, осознанно. Но не узнать серебряного феникса на алом корпусе его мотоцикла, валяющегося у ограждения, — искорёженную, будто вывернутую наизнанку птицу, когда новостной канал показал крупную аварию на кольцевой, не мог. И просто сорвался и поехал. Трагичное происшествие, две смерти. Оба водителя. Чудом удалось избежать большего количества пострадавших — дорога перегружена, но, кроме лёгких ушибов и материального ущерба транспорту, больше потерь нет. Вспышками проносились воспоминания их прошлого, в висках билось очередное: «Быстрее», и осознание того, что произошло, полностью перекрывалось плотной пеленой главного вопроса: из-за чего они расстались? Неужели не смогли бы пройти через это вместе? Что было такого сказано или сделано в то утро, что стоило поставить точку? Потому что любовь, она была жива. Всё ещё. Не навязчивая, тоскливая, сопливая привязанность, не нужда в поддержке и заботе, не желание быть обласканным или оттраханным. Нет. Любовь. Нормальная, настоящая. Стремление идти вместе вверх, выше. Над собой. Над обстоятельствами. Шагать рядом. Подталкивать, если надо. Принимать те же пинки, когда сам тупишь. И благодарить за них. За вопросы. За ответы на твои. Видеть того, кто тебя любит, и любить так же, как видишь. Тупо быть рядом и кайфовать от того, что ты ничего ему не должен. А он тебе тоже ничего. И вы на одной волне. И вы в одном потоке. И вам хорошо вместе. В одиночку тоже хорошо, но вместе — охуенно. Вот такая вот любовь была, сука, самым живым, что сейчас было в нём. Билось внутри вместе с сердцем, и хотелось до зубного скрежета понять, что такого в то утро случилось, что стоило того, чтобы не позвонить. Не спросить. Не узнать. И очень медленно, тонкими, упругими щупальцами проникало в разум осознание. Что его больше нет. Что он куда-то ехал. Торопился. Скорость была неразумной, дикой. Что он делал вообще в этой части города? Ждал ли его кто-то, как сейчас никто не ждёт меня? Что было таким важным, чтобы стоило так дорого? Будет ли кто-то плакать о нём? Был ли у него кто-то в эти полгода? Любит ли его кто-то ещё? А так ли сильно, как всё это время любил я? Странные вопросы для того, кто думал, что всё прошло. Кто ни сегодня утром, собираясь в офис в новом, красивом здании, где не было вымораживающих своим тупым подходом к кадрам и трудовой дисциплине начальников, ни на прошлой неделе, когда зависал с новыми приятелями в тире, ни в прошлом месяце на конференции по продвижению новых стратегий на рынке услуг, не вспоминал о бывшем, ушедшем в никуда парне. Не вспоминал о нём, когда покупал новый функциональный стол в ту самую съёмную квартиру, чтобы было удобнее работать из дома, не вспоминал, когда ложился спать под утро, с больными глазами, но довольным счастливым лицом, потому что сделал всё, и даже больше, круче… Придумал, добился, сообразил! Не вспоминал о своей любви. И только сейчас понял, что вспоминал. Не о нём. О том, что он говорил. Что делал и как. Как общался, на что обращал внимание, как умел ценить границы других людей, и его тоже, и как отстаивал свои. За ту войну, за ту борьбу, за то вечное восхождение по отвесной скале туда, где открывается нереальный вид, нереальная свобода, нереальный полет, он отдал бы всё. Потому что всё это было не в одиночестве. Даже, когда отношений больше не было, они были. В душе. В голове. Поэтому так не рвалось начинать с кем-то новым. В их расставании не было боли, даже обиды не было. Не было тоски, тянущего вниз трагичного разрыва. Всё просто закончилось. И нет. А сейчас… Раскалённый стержень мысли пронзил гортань: он мёртв. Ничего уже не догнать. И не исправить. В пробке из-за двух перекрытых полос его байк лавировал легко и стремительно. Скорость была уже не такой критичной, но жестоко бьющие по ушам сирены и приближающийся гул происходящего гнали вперёд. Оцепление стало неожиданностью — как-то не пришло в голову, что здесь будет кто-то, кроме скорой. Он спешился. Громко работал резак по металлу — тело водителя авто вырезали из искорёженной машины. Людей было немного, те машины, которые не пострадали сильно, уже разъехались, какие-то были на обочине. Широкоплечий спасатель сдвинулся на полметра, и всё изменилось в секунду. Вид разбитого байка и тело, накрытое простыней, остановили сердце на несколько долгих секунд, и воздух всё никак не хотел прорываться сквозь сжатое, пробитое горькими мыслями горло. Он не знал, как оказался за лентой ограждения, не знал, как опустился на колени, что пытался изо всех сил сделать через широко распахнутый рот — вдохнуть, или наоборот, закричать. В ушах шумело. Кто-то что-то говорил, его трясли за плечо. Но вернуться полностью в момент, в реальность, не давал страх столкнуться с непоправимым. Перед глазами мелькнул медик, который махнул рукой, давая своим знать, что можно убирать тело. Девушка в шапочке направилась почему-то не к машине, а прямиком к нему, на ходу что-то выуживая из чемоданчика. Пузырёк слишком явным бликом солнечного луча на тёмном стекле ожёг глаза. Они стали влажными и очень чётко он ощутил, что моргнул. Окружающая действительность ускорилась, движения девушки-медика стали реальнее, а звуки чуть более знакомыми. В нос ударил запах палёной плоти, а потом уши резануло: — Гарри? Гарри?! Колени резко заболели, голова тоже от того, что пальцы тянули отросшие пряди волос безжалостно. Шея сама повернулась на голос, и Поттер поплыл. Живой. Его Малфой стоял у машины. Офицер рядом с ним напряжённо смотрел, как Драко не глядя передаёт ему планшет и ручку и уже шагает к Гарри, ускоряясь с каждым метром. — Поттер! Я звонил. Ты не брал. — Твой? — сипло спросил он, поднимаясь с колен. — Мой, — кивнули в ответ. — Угнали. Где твоя гарнитура? Я хотел сказать, что там не я… — он кивнул на карету скорой, куда уже грузили тело разбившегося преступника. — Не знаю. Торопился. Забыл, — они стояли на расстоянии нескольких метров, как тогда, в день встречи. Тоже дорога, тоже Поттер поднимается с колен. Его подрезали, слава богу, всё закончилось хорошо. Драко остановился. Он тогда сказал, что видимо кое-кто компенсирует размеры… На самом деле это была странная встреча и тогда они разговаривали на совершенно разных языках. Малфой говорил об идиоте, который на огромном Харлее специально чуть не столкнул Гарри в кювет, Поттер подумал, что Драко говорит о его росте и его байке. И если за свой рост он привык уже оправдываться и старался не обращать внимания, когда кто-то называл его малышом, то за своего зверя он вступился. Со всем пылом и дерзостью. К слову, Малфой ни разу его так не назвал. Никогда не смотрел на него через призму невысокого, в меру жилистого паренька, который отводит глаза и позволяет крутить собой, как кому будет угодно. С самого первого разговора он увидел в нём равного. И никогда не думал о нём иначе. Никогда не сомневался в нём. Показал другой путь. И поверил, что Гарри захочет и сможет идти по нему. Рядом. Или нет. Но быть свободным. Что там, внутри, есть величайшая ценность, которая достойна того, чтобы светить миру. И сейчас Драко смотрел на него по-прежнему. Остро встал вопрос, прозвучавший в голове Гарри несколькими минутами ранее. И вообще набатом бивший его в грудь все последнее полчаса, как он увидел новости. — Почему мы тогда поссорились? — Потому что нам это было нужно. Потому что пришло время, настал тот момент, когда друг другу нам было нечего больше отдать. Нужно было побыть самим, — Малфой наклонил голову вправо и засунул руки в карманы. Было заметно, что он волнуется. — А сейчас? Что-то изменилось? — откуда взялся этот вопрос, Поттер понятия не имел, потому что казалось, что в голове звенит пустота. Но был чертовски горд собой, потому что вопрос был правильным. И то, как Драко отреагировал на него на уровне энергии, невыказанного, но ощутимого, говорило намного больше, чем прозвучавшие в ответ слова. — Да, Гарри. Полетели домой. Подбросишь? Поттер даже не кивнул, просто повернулся и пошёл в сторону ограждения, неожиданно оказавшегося дальше, чем он помнил. Наверное, он пробежал несколько метров, перед тем, как рухнул на землю. Взгляд задел небольшой красный кусок металла с задней части железного коня Малфоя, видимо отлетевший от удара. — Твой байк… Мне жаль… Такой был лишь у тебя… — тихо произнёс Поттер, разглядывая останки потрясающего некогда спортивного мотоцикла. Драко неожиданно оказался рядом. Как было всегда, когда это было особенно нужно. У Гарри до сих пор внутри всё сжималось от интенсивности переживаний. Но Малфой теперь подошёл совсем близко и правильно. Обнял. Крепко и веско. Как умел только он один. В объятии сказать больше, чем в тысяче слов. Прижал к себе, дыханием задевая макушку, а потом приподнял подборок и в самые губы сказал: — Это просто вещь, любовь моя. Я вернул что-то намного более ценное.