Сердце бьётся лучше всего в постели рядом с тем, кого оно любит

***

Тук, тук. Тук, тук. Тук, тук. Тук, тук. Сердце Джона бьётся ровно. Джон спит. Его тело настолько привыкло к присутствию Шерлока в постели, что даже когда он прижимается ухом к спине Джона, тот не просыпается. Даже когда Шерлок обхватывает грудь Джона рукой и кладёт ладонь ему на ключицу, тот не просыпается. Джон продолжает ритмично дышать; левая рука под подушкой, а лицо расслаблено. Он выглядит маленьким и невинным. Безоружным. Целым и невредимым. Он похож на маленького ребёнка, который боится монстра под своей кроватью и мечтает стать солдатом. И совсем не похож − ни в малейшей степени − на солдата, который боится монстра под своей формой и мечтает снова стать маленьким ребёнком. В последний раз, когда Шерлоку снился сон, он был просто мальчиком, с какао и замазкой под ногтями. Ему снилось, что он герой, и у него был плащ из чёрных, гладких перьев − как у ворона. И у него был тряпичный компаньон с нарисованным львом на груди и улыбкой на лице. И Шерлок, прижав его к себе, брал с собой, чтобы лететь сквозь ночь. И они кружили вокруг Луны и гонялись за звёздами, и они видели, как рассвет сидел на самом высоком утёсе бесконечной земли. Их ноги свисали с края, а их руки почти соприкасались. Когда Шерлок проснулся, на нём не было плаща, он обнимал подушку, а солнце вставало для него и никого другого. Он чувствовал злость и пустоту, поэтому решил, что больше не будет видеть снов. И с этим он стал взрослым. Шерлок никогда не видит снов и редко спит. Спать уже было скучно, когда он был один, до Джона, до того, как это могло быть очень хорошо, до того, как действительно было очень хорошо. До Шерлок, веди себя прилично. До Шерлок, беги. И теперь, теперь, когда он не один, теперь, когда у него в постели Джон, спать хуже, чем скучно: сон − это пустая трата времени. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Шерлок прижимается ухом к спине Джона; его кудри мягко щекочут кожу, скула остра, как рукоятка пистолета. Джон немного ёрзает, но продолжает спать. Шерлок закрывает глаза и сосредотачивается на звуке, будто спина Джона была твёрдой землёй, и Шерлок мог слышать, мог предвидеть вибрацию панического бегства. Как будто позвоночник Джона был железнодорожным полотном, несущим сквозь железо и расстояние обещание поезда, слух о его механизмах, авангард его неумолимого прибытия. Только эхо, только слух; без угроз, без опасности, даже близко нет. Но Шерлоку нужно быть поближе. Шерлоку нужно, чтобы его окружала паника, Шерлоку нужен шум и ярость, близко, внутри. Шерлоку нужен Джон ещё ближе. Ближе и глубже, чем может дать секс. Глубже, чем иметь Джона внутри себя; удовольствие, превращающее Шерлока в томного кота, тающего под вниманием Джона. Ближе, чем быть внутри Джона, даже ближе, чем чувствовать, как тот сжимается вокруг него; удовольствие обезоруживает его, лишает способности Шерлока скрывать свою чистую любовь к Джону, свою дикую, голодную и без шипов любовь, раскрывающуюся, когда Шерлок жёстко кончает, сильно кусая, отмечая Джона так же сильно, как близко, так же глубоко, так глубоко, как истина, что ветви − это корни, которые деревья тянут к небу. Но нет никакого способа укорениться в небе. И вот почему эта глубина недостаточно глубока, эта близость недостаточно близка, и Шерлок не уснёт, пока не найдёт, как они подходят друг другу, надёжные и абсолютные, как истина. Как континенты, когда они были единым массивом суши, когда они были Пангеей. Шерлок не уснёт, пока не найдёт очертания контуров, где они подходят друг к другу, углубления и выступы; острый отсчёт головоломки, составленной из двух частей, и ничего больше. Шерлок знает, как это сделать, потому что это похоже на поиск того щелчка, который открывает сейф. Закрыв глаза, задержав дыхание, прижав ухо к дверце, его пальцы нежно, соблазнительно касаются циферблата. Ожидание, когда колёсики, диски, защёлки повернутся и сдадутся. Ожидание щелчка. Ожидание, когда запертый сейф откроется с шепотом. И шепотом он откроет Джона, и своим прикосновением он найдет защёлки, и, крепко прижавшись ухом к спине Джона, когда-нибудь, когда-нибудь ночью, он услышит щелчок. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Язык щедр, когда речь заходит о задачах сердца. Другие органы имеют только один термин для обозначения своих функций. Почки фильтруют, лёгкие насыщаются кислородом, а желудок переваривает пищу. Но безнадёжный романтизм людей обеспечил сердце бесконечным разнообразием позитивов. И поэтому сердце может скакать галопом, сердце может биться, колотиться, стучать, барабанить, плавиться или млеть. Или разрываться. Сердце может быть выжжено из кого-то. И это хуже, чем смерть, это хуже, чем скука, это хуже, чем сон. Вот почему опасно владеть сердцем. Это провокация носить его везде. Шерлок обычно хранил его во втором ящике своего гардероба. Но потом Джон нашёл его и тайком сунул во внутренний карман пальто Шерлока. И оно билось так близко к груди Шерлока, и это было так удобно, так мощно и многообещающе, и это было так близко, что однажды Шерлок начал носить его в своей груди. И в тот день Джон поцеловал его. И тут сердце Шерлока забилось так сильно. Владеть сердцем опасно. Но оно того стоит. Джона движет сердце, и это делает его мишенью, это делает его охотником, это делает его сильным, ошеломляющим, могучим; это делает его львом, Джоном Львиное Сердце − территориальным существом, опасным, смертоносным. Опасно владеть сердцем, но гораздо опаснее владеть двумя. У Шерлока есть его сердце, и если он прижмёт ухо к спине Джона, если он положит ладонь на его ключицу и почувствует, как сердце Джона скачет галопом, и почувствует, что его собственное сердце соответствует этому ритму, тогда, и только тогда, у него есть два сердца. И это больно. Болит даже на солнце. Солнце, то самое солнце, которое пробудило Шерлока к взрослой жизни, начинает пробиваться сквозь шторы, горизонт, последний изгиб Вселенной, и оно заливает комнату первыми лучами дня. Шерлок чувствует его первое тепло на своей спине и видит бледный свет, окрашивающий стену перед ним. И это любимая часть Шерлока, это любимая игра Шерлока. Потому что он может играть с солнцем, играть в кошки-мышки с солнцем, играть, чтобы отобразить контуры Джона. Он должен быть быстрым, он должен быть нежным, у него должны быть перья вместо пальцев, чтобы коснуться талии Джона, лодыжек, бёдер, груди, паха, уха, волос, спины, пальцев ног, шеи, прежде чем солнечный свет достигнет их. Джон немного ёрзает во сне, издавая отвлекающие, тихие звуки, может быть, потому, что боится щекотки, может быть, потому, что свет наполняет комнату, и он начинает подниматься из глубин сна. Это заставляет игру меняться, и Шерлок нежно борется за преимущество, пытается защитить Джона от света, чтобы тот поспал ещё несколько минут. Потому что у Шерлока два сердца, и это делает его способным затмить солнце, продлить ночь, продлить страну грёз Джона, построить эфемерные мосты как раз перед тем, как Джон сделает следующий шаг в пустоту. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Сердце Джона бьётся уверенно, даже когда он ходит вслепую и без страховки. Без страховки, но с Шерлоком. Каждый день они бегут рука об руку навстречу опасности, навстречу шуму, навстречу буре. Слепо доверяя. Доверяя Шерлоку на обрыве. Доверяя Шерлоку во время беспорядков. Доверяя Шерлоку в их постели. Доверяя Шерлоку своё сердце, своё Львиное Сердце. Шерлок растягивается на кровати, как лев с человеческим сердцем, весь голова, зубы и царственность, и мягко прижимается грудью к спине Джона, поджимает ноги в углублении согнутых коленей Джона и сжимает руку, обнимающую его, лапу, крыло, связующую нить, суть. Вот так он прикрывает и защищает Джона от дневного света. Таким образом, Шерлок знает, что победил солнце. Он победил Джона. Сердце Джона бьётся ровно, успокаивающе и опьяняюще, как первобытная колыбельная. Сам того не замечая, Шерлок начинает дышать так же, как Джон, и его конечности, веки, сердце становятся призывно тяжёлыми. Шерлок борется со сном, но он устал из-за того, что боролся с солнцем, и даже его ресницы, которые касаются правого плеча Джона, весят слишком много, слишком много, чтобы держать глаза открытыми, слишком много, чтобы бодрствовать. Но Шерлок всё равно борется с этим, потому что он всё ещё не может заснуть, потому что ему всё ещё нужно найти ключ, код от сейфа, карту тайных краёв Джона, путь обратно на Пангею. Со вздохом Шерлок крепче прижимает руку к груди Джона, а затем, неожиданно, Джон мягко берёт его руку, подносит её ко рту и целует запястье. Там, над пульсом Шерлока, где тайно бьется небольшое сердце, бьющееся сквозь кожу, как поезд и паническое бегство, как утешительное обещание опасности; бьющееся синим и без шипов, бьющееся громко и сильно своей любовью к Джону; вот где Джон помещает свой поцелуй. Это поцелуй тёплый, долгий и целеустремлённый, как если бы Джон был принцем из разрушенной сказки, Джоном Львиное Сердце, тем, кто усыпит Шерлока поцелуем, поцелуем настоящей любви. Шерлок засыпает. И он видит сны. Ему снится, что он летит с Джоном по небу Пангеи. Тук-тук. Щёлк. Тук Тук-тук. Тук-тук.