Дети для детей

             Прошло уже длительных два года с того самого момента, когда Чанбин и Феликс решились быть вместе. За всё это время никто и не осмелился усомниться в их любви. Потому что с ними всё было не так, как с другими альфами и омегами, те, в основном, влюблялись сначала в запах, а уже потом притирались друг к дружке, приглядывались, влюблялись. У тех и слёзы и горе, и крики и обиды, а у Чанбина с Феликсом взаимное уважение и трепетное отношение. Потому что, когда Чанбин встретил своего омегу, тот, как и сам альфа, использовал подавители. Одному учиться спокойнее, наравне с «по природе сильными альфами» — Феликс часто передразнивал и коверкал речь директора школы, с чего альфа лишь посмеивался, успокаивающе гладя возбуждённое очередным школьным днём создание; — другого же обязывала работа, как-никак центр помощи жертвам домашнего насилия — престижное место, а обращаются в него в большинстве своём именно омеги, чей приступ паники от запаха альфы там явно не нужен.       Началось всё с простой поддержки. Феликс проводил своё свободное время с друзьями в парке аттракционов, и ему до адского огонька в глазах хотелось прокатиться на подобии американских горок, но с ним были Минхо и Джисон, которые до смерти боялись высоты, поэтому им же было решено отложить покатушки на неопределённый период. Позже до ушей ребят, жующих сладкую вату и радующихся, что их жизнь также сладка, как и моток сахара на палочке в руке Джисона, донеслись отчаянные вопли людей с того самого аттракциона — Минхо поморщился, он был рад, что Ликс не поволок их туда, ведь старший просто бы не смог отказать солнечному мальчику, но всё же, он искренне не понимал тех людей, которые шли туда абсолютно добровольно, а после визжали точно резанные. На трясущихся ногах, бледный, не из-за не пребывания на солнце, а скорее из-за того самого ужаса, который и отражался на лице, к лавочке с горок прошёл парень. Феликс сначала долго смотрел на него, а потом, попросив двух голубков его подождать, направился к той самой лавочке. Присел на корточки, под самым лицом альфы и взглянул на него своими большими карими глазами, завлекая, захватывая всё внимание, заставил отказаться от всех окружающих звуков, декораций и массовки. В тот момент ушла подступающая тошнота, покинул страх. На всём белом свете были только парень, сидящий на лавочке, и светленькое солнышко с веснушками на лице, глядящее на него так по тёплому. Нежно. Феликс и заговорил первый, пробивая ту тёмную вуаль, которой прикрылся настоящий милый Чанбин. Старшему в тот момент показалось, что ну не способен он не ответить той же теплотой. Так хотя бы бита будет.       После — совместные прогулки, сперва с Феликсом и его друзьями, потом уже: «Ой, да эти голубки, опять друг от друга ни на секунду не оторвутся, пошли вдвоём», уютные посиделки у Чанбина дома с кружечкой горячего какао и тёплым пледом на плечах, вечные победы младшего во всех возможных и невозможных автоматах, да даже уличных разводил — и тех разводил* на всякие призы. Дитё, которое не может удержать в руках все выигранные и купленные игрушки, и взрослый (совершенно нет) человек, который всякий раз подбирает повалившуюся на землю вещь, дружили недолго. Симпатия быстро взяла вверх: Феликс проболтался, что желает приставать, обнимать и просто касаться Чанбина и желательно всегда, а Чанбин ответил, что желает также заходить и дальше в отношении к младшему, но, разумеется, в будущем. Феликс покраснел, но тут же понимающе кивнул, опустил глаза в пол и прошептал «я тоже».       Они, так сказать, подходят друг другу по мнению «адекватного общества», — это стало понятно намного позже, когда Чанбин унюхал запах Феликса во время сильного эмоционального сбоя во время экзаменов. До того времени, как бы это ни было странно, он даже и не догадывался, что его парень — омега. Он походил на прекрасного, гибкого, нежного, талантливого, немного хрупкого, требующего защиту, но бету. И, всё же, на запах оба отреагировали более чем спокойно, просто потому что для них ничего по итогу не поменялось: они всё также любят, всё также проводят вечера и дни в компании друг друга.       Свои отношения они никогда не скрывали, но и кричать о них на каждом углу — не кричали. При встрече Чанбин нежно целовал подставленную щёку, едва ощутимо касаясь тёплыми губами, если стоял на лестнице, то дотягивался и до лобика, в особо чувственные моменты, — будь то наблюдение за звёздами или шуточная попытка утопить возлюбленного в бассейне, — придвигался до невозможного близко, опалял дыханием губы Феликса и каждый раз ждал, пока его малыш сделает первый шаг. Не потому что самому ссыкотно — вовсе нет. Просто так он будто бы спрашивал разрешения своего солнышка на дальнейшие действия. Поцелуи выходили глубокими, безмерно жаркими.       Однажды Чанбин подарил Феликсу венок из одуванчиков: яркие цветы маленькими солнышками окружали зелёное основание. До того, как он приступил к созданию чего-то столь прекрасного, в голове кружилась мысль, что именно эти солнечные цветы должны окружать его солнечного мальчика, в фантазиях Феликс выглядел божественно, в реальности тоже, но совсем не от того, что надел венок, основание которого составили стебли, повидавшие жизнь. Чанбин слишком много раз перевязывал венок, прежде чем хоть что-то получилось, да и не у него получилось, а у маленькой девочки, которая увидела, что «у дяденьки ничегошеньки не получается, и он от этого грустит». Личное солнышко Чанбина засветилось ярче, когда история создания венка была поведана и никто уже не сдерживал низкий смех и искрящийся блеск карих глаз.       Вместе ребята проводили праздники, будничные дни, выходные, смаковали каждую совместную минуту точно дорогое вино. Феликсу было семнадцать, были амбиции и мечты о поступлении в лучшее из возможных учебных заведений, о устройстве на интересную и важную работу. А ещё был Чанбин, очень дорогой и нужный Феликсу человек, который никаким образом не пытался закрепиться в его жизни. Он не ставил метку, не предлагал съехаться после завершения школы, никогда не говорил о будущем и, возможно, никогда не видел своё рядом с Феликсом.       Именно поэтому сейчас Феликс стоял полностью опустошенный, бледный, как белый лист бумаги, напротив раковины в ванной комнате. Его дрожащие руки держали тест, на котором виднелись две ошибочные, роковые полоски.

***

      На протяжении уже двух недель Феликс чувствовал себя не в своей тарелке: тошнота по утрам, которая часто выливалась в рвоту, организм отторгал пищу, но при этом жутко хотел есть, о чём и напоминал хозяину на уроках буквально всегда, теперь по ночам омега ворочался в постели не из-за инсомни́и и вечных тревожных мыслей о своём альфе, а из-за нестерпимой боли в животе, иногда потеря аппетита всё же случалась, но, как правило, на пару часов, затем наступал уже привычный жор, который с каждым днём всё больше пугал его, ведь Феликс понимал: позже вся эта еда окажется в унитазе или по дороге к нему. Ко всему прочему он стал слишком нервным и чересчур раздражительным, хотя раньше на присутствие этих качеств в нём и намёка не было. Также он не понимал, почему Джисон просит его успокоится, ведь он АБСОЛЮТНО СПОКОЕН!       Минхо грозился заснять такое капризное поведение на телефон и отправить Чанбину, так как считал, что виной такого Феликса является именно отсутствие в последнее время в его жизни старшего. Мама же, услышав, как Джисон шутит, мол, ты просто беременный, скоро будут детки, чур мы с Минхо крёстные, а Ликс на это лишь тихо бурчал «мы предохранялись», ужаснулась и чуть ли не пинками поволокла сына ко врачу. Ожидая в коридоре, они не могли и поговорить спокойно: мама плакала, упрекала:       — Как же так, Феликс Ли? Я и не думала об этом даже, ты же ещё такой маленький, какой секс, какие дети?! А Чанбин твой этот, а? Он же не серьёзен по отношению к тебе, развлекается только, метку не ставит, руки и сердца не просит, поиграется и бросит, солнышко…       Её тирада прерывалась на горькие всхлипы, и Феликс сам уже не сдерживался: трясся, закрывал ладошками глаза и старательно их тёр, лишь бы все слёзы до единой стереть до того момента как они хлынут из глаз. Мама просто озвучила всё то, о чём и сам омега задумывался. Постоянно.       Врач выслушал, развёл руками и порекомендовал сходить в аптеку, купить тест на беременность и подтвердить свои опасения.

***

      Феликс не готов. Он слишком молод, чтобы становиться отцом, альфа же вообще никогда не зарекался о детях, так что вывод напрашивался сам собой: либо Феликс делает аборт, либо его бросает самое дорогое в жизни и в добавок осуждает общество: «Омега без альфы и при этом с прицепом!». Он чертовски боится остаться один. Один с ребёнком. Боялся, что мамино сердце не выдержит, и она сляжет в больницу, а альфа, узнав о ребёнке, покинет его.       Продолжая стоять в ванной, он слышал, что мама кому-то звонит, слышал, как во входную дверь кто-то постукивает, но всё это проходило будто мимо него. Феликс перебирает все возможные реакции Чанбина на беременность, но все, как одна, заканчивались впервые за всё время их отношений слезами Феликса, криками альфы, противным расставанием и омерзительными словами с обоих сторон. Омега уже вовсю злился на Чанбина, хоть и понимал: пока не за что. Он решил не откладывать признание и рассказать все сегодня же, чтобы не томить себя нелепыми надеждами на лучший из исходов и не пугать ужаснейшим из концов.       Он вышел из ванной комнаты и нос к носу столкнулся с Чанбином, принюхался против воли и осознал, что не почувствовал его раньше, потому что тот вновь вернулся на особо сильные подавители. Хотелось сказать всё и сразу, но от чего-то смотреть на альфу даже вскользь он не решался. Мама нашла поддержку в арке, соединяющей кухню и коридор, и как-то по странному на них глядела.       — Феликс, — Чанбин потянулся и захватил маленькую ладошку младшего в плен своих рук, — солнышко, каков результат?       — Я всё понимаю, — Феликс говорит лишь после молчания, которое каждый из присутствующих понял правильно: тест показал положительный результат, — ты ведь не обязан вступать в брак. И я ничего от тебя не стану требовать, исключительно небольшую материальную помощь, — глаза устремлены в пол, вырвать руку из хватки альфы не выходит, а вторая места себе не находит: расположена как-то деревянно, и то, что она живая, выдают только лёгкая дрожь и попытки Феликса хоть чем-то её занять. — Я оставил у тебя несколько вещей, заберу чуть поз…       — Стоять!       Чанбин прикрикнул на него, и Феликс против своей воли удивлённо уставился на него. На лице не было ни злости, ни отвращения, лишь небольшое смятение, причиной которой и был сам младший, пальцы заскользили по ладони, поглаживая, устремились вверх по руке, прошлись по предплечьям, играючи задели ключицы и легли на веснушчатые мокрые щёчки.       — Отвечай только чётко и по делу, желательно быстро, если тяжело говорить можешь просто кивать, идёт?       Кивок.       — Ты беременный.       Кивок.       — Срок небольшой?       Кивок.       — Виноват я, но считаешь виноватым себя.       Кивок, после недлительного размышления.       — Подумал, что я захочу расстаться?       Кивок, а пальцы зафиксировали новый поток слёз.       — Хочешь воспитать нашего ребёнка, несмотря на все трудности, что тебя ждут?       Кивок.       — Хочешь быть моим мужем?       Кивок.       Феликс ждал очередного вопроса уже не совсем понимая смысл предыдущих, старался в них не вникать, на автомате пробежаться по всем интересующим Чанбина вопросам простым кивком головы, но когда старший отпустил его щёки и втянул в объятья, по которым он так соскучился за такое небольшое время, то глаза, в которых будто бы отражалась усталость всего мира, закрывающиеся сами по себе, распахнулись от удивления. На что он только что согласился?!       — Тогда, Мисс Ли, вскоре я представлю вас своим родителям, обсудим всё, как можно быстрее. К слову, моя сестра работает в лучшей больнице города, с её помощью, мы обеспечим Феликсу прекрасного врача.       — Чанбин, ты же не хотел, — Феликс глядит и не верит, что слова действительно альфе принадлежат. Ни такой он реакции ожидал.       — То, что я не говорил об этом, совсем не значит, что не хотел. Ты ведь такой маленький, малыш.       — Что совсем не помешало тебе моего ребёнка нагну…       — Тётушка!       — Мама!       Казалось, будто она против их отношений, но лёгкое фырканье с её стороны и деловитое «пойду налью чай зятьку» развеяли сомнения Феликса.       — Мы воспитаем его в любви, уважении и понимании. Наш ребёнок вырастет самым милым, красивым, умным, талантливым… Весь в отцов!       Пока старший болтал всякие глупости, Феликс прижался ближе, зарываясь в объятья Чанбина, как в норку, отпуская ситуацию с беременностью и своё плохое настроение. Лёгкие поглаживания по спинке, невесомые поцелуи в макушку, мерное дыхание Чанбина, уверенность, что завтра всё будет хорошо — только эти факторы существовали сейчас, только они важны. Впервые за неделю Феликс искренне улыбнулся.