Hurricane

Даже при несколько безумном расписании им удается встретиться — как говорится, было бы желание. Маленький закрытый зал ресторана, скромный ужин на двоих. Нейтральная территория, где вместо напряженной работы — тихие разговоры и спокойное молчание. …Она смеется и роняет: — Ты говорил, ничего от бокала белого не будет, но я уже чувствую, что веду себя глупо… — Я думал, это называется «обаятельно». — О, перестань, из нас двоих ходячее обаяние — явно не я. Он не отвечает, скрывая усмешку в бокале. Зрачки угольками темнеют в голубых глазах. — Почему ты пошла в модели? — Хм… а почему ты стал футболистом? Наверное, этот вопрос набил ему оскомину, в интервью любят такое спрашивать, но Род — не журналистка, и в футболе ее интересуют не подборки интервью, а один конкретный форвард. — Много всего повлияло… Мечтал, наверное. Каждый мальчишка в глубине души хочет заработать кубок, даже если не в футболе… И ты просто выходишь на поле, и там знаешь, что делать, где твое место, чего тебе с этими парнями нужно достичь. Команда — это семья, и ты стремишься вытянуть ее вперед, чтоб гордиться. Становишься лучше, чтобы знать: ты сделал для себя и своей команды все возможное. Футбол — не развлечение. Это жизнь. Одно дело, когда слышишь подобное на интервью — кажется, что говорится все для красного словца. Другое — слышать это один на один за бокалом вина и понимать, что человек не рисуется. Она принимает ответ, отводит задумчиво глаза. — Я никогда не была командным игроком, но модельный бизнес этого не требует. Он дает шанс просто… стать искусством? Одежда, косметика — это всего лишь средства, чтобы превратить себя в утонченное произведение искусства. И мне нравится то, что я делаю, особенно на показах. Да, это просто чертов проход по подиуму в чьих-то шмотках — но поправь меня, если тебе не говорили хоть раз, что футбол это «всего лишь пинать мяч». Он согласно кивает без всяких обид. Смотрит в глаза внимательно. Слушает. — Поэтому для меня мода — это искусство, сплавленное с жизнью. Оно помогает тебе понять, что ты сам — часть искусства. И мне хочется, чтобы все больше девчонок решались стать искусством, а не считать себя никем, плакать в подушку и заучивать стихи Лермонтова об одиночестве и жестокой любви. Занесло. Да, вино… Но так у нее бывало всегда с теми, на кого не наплевать. — Прости. — Ты говоришь от сердца — это здорово. Она прячет глаза на секунду, чувствуя, как он накрывает ее ладонь своей. — Сейчас лучше? Конкретно сейчас перехватывает дух — это глупо, это мимолетно, каков вообще шанс… — Хочешь, прочитаю Лермонтова? — Я не знаю русского. — Это и не нужно. Ты… поймешь, думаю. Он соглашается коротким, но неторопливым кивком. Под шорох дождя звучит «Она не гордой красотою…», и она сама понимает, как чуть вздрагивает на последних строчках голос. Кейн слушает, не отводя взгляда, и говорит без вопроса, когда она затихает: — Это о любви. — Самое счастливое из его любовных стихотворений. — Звучит красиво. Она отвечает ему благодарной улыбкой, чуть сжимая его руку. Да, пожалуй, ей лучше сейчас. Она больше не никто — сама себе ценность и искусство. Плачет только дождь за окном, прячущий за собой вечерний Лондон, строгий в темноте верхней одежды и многочисленных зонтов. А она впервые в жизни читает кому-то стихи и чувствует, что ее поняли, невзирая на языковой барьер.