Спички

      По возвращении Олег сильно изменился. Да, было бы странно ожидать, что после довольно продолжительного отсутствия он вернётся мальчишкой, каким Серёжа знал его до этого. Армейская дисциплина и, уж тем более, вид человеческих смертей меняют мировоззрение и характер в целом, и таким простакам, как Разумовский, не знакомым со значением слова «война» в сущности, остаётся только надеяться на то, что самое нутро (душа, если хотите) осталось неизменным.       Вот и Серёжа надеялся, и эта надежда спасала его всякий раз, когда он замечал очередное изменение.       Волков теперь всегда являлся из ниоткуда: выскакивал из темноты, из-за угла, из, казалось бы, пустой комнаты. Он как будто всегда был где-то позади, поблизости, угрожающе нависал сверху, тенью бродил по пятам… Сергей чувствовал его присутствие остро, но не мог сказать, где конкретно находится Волков, если тот не был в непосредственной близости от него. Олег стал фантомом, верным призраком, проявляющимся только лишь перед Разумовским.       У Олега появились проблемы со сном. Серёжа часто предлагал ему организовать отдельную комнату где-нибудь в здании, может быть, даже занять соседнее от его собственных апартаментов помещение, но Волков снова и снова отказывался. На ночь Олег оставался в кабинете, но никаких шорохов, сопения, ни даже приглушённого скрипа дивана Разумовский не слышал. Однажды он решил втайне проследить за другом.       Сначала он испугался: Олег сидел на диване, голову положив на согнутые в локтях руки, как если бы он был погружён в раздумья, но потом Сергей понял, что Волков дремлет. Простояв в тишине с минуту, растирая между пальцев ткань цветастого халата, Разумовский на цыпочках подкрался к скрюченной фигуре друга и робко пристроился рядом. Сон быстро вернулся к нему, но утром Сергей проснулся один, а по виду Олега было понятно, что к моменту пробуждения его приятеля он бодрствовал уже не меньше нескольких часов.       Повадки Олега тоже не остались без изменений. Его характер стал суровее, слова суше, взгляд стал страшный — волчий. Иногда Сергей ловил себя на мысли, что он даже опасается некогда очень близкого ему человека, но Олег, будто чувствуя эти опасения, вовремя переубеждал друга: когда товарищеским хлопком по плечу, когда тихой улыбкой, а когда простым присутствием (представляя собой огромную тёмную фигуру, за которую можно спрятаться и быть уверенным, что никто до тебя не доберётся).       Олег изменил старым привычкам. Конечно, некоторые особенности остались неизменными: размеренная беззвучная походка, прямая осанка, неспешность в словах и другие мелочи, перечислять которые слишком долго да и не очень-то важно. В сущности, старые привычки, заложенные ещё в детстве и юношестве, вероятно, ещё надолго будут с Волковым, но вот «приобретённые» были либо безвозвратно забыты, либо извращены настолько, что стали слабо узнаваемы.       Например, Олег бросил курить.              

***

             В некоторых не самых благополучных районах Санкт-Петербурга, где теснятся девятиэтажные хрущёвки, тогда, да и сейчас, впрочем, легко можно было встретить полузабытые магазинчики, стоящие вплотную с разливными, где легко можно было купить сигареты, даже если ты несовершеннолетний. Безразличная женщина на кассе на просьбу малолеток продать им какой-нибудь несчастный «Беломор» реагировала с подкатыванием глаз, но продавала. Иногда, всё с тем же раздражением, лишь чуть-чуть оттеняющим её незаинтересованность, она всё-таки спрашивала, мол, зачем это двенадцатилетнему мальчишке пригодились сигареты. Но обычно ответ вроде «папа попросил сбегать» её устраивал. Потому «взрослая» продукция быстро распространялась среди детей.       Олег в свои четырнадцать знал все подобные магазинчики почти в каждом районе. Под расписку он уходил из детдома якобы гулять, а на самом деле плутал по питерским дворам, затариваясь сигаретами.       По возвращении в «Радугу» обычно вопросов ни у кого не возникало: Волков приходил вовремя, к куртке его никто не принюхивался (а стоило бы), да и детей в детском доме было слишком много, чтобы каждому уделять достаточно внимания. (Сказать начистоту — Олег был ещё не самым наглым ребёнком, потому как некоторые умудрялись курить прямо на территории детдома и «налаживать оборот», меняя сигареты на местные ценности разного рода).       Но иногда Олега всё-таки ловили: когда стучали мальчишки, когда в их комнате без предупреждения меняли матрасы на более старые и покоцанные (мотивируя это тем, что маленьким детям они нужнее, чем старшим), когда кто-то из воспиталок бесцеремонно лазал в личных вещах, а когда Волкова просто выхватывали в коридоре с требованием вывернуть карманы. Естественно, подростка наказывали за покупку сигарет. Олега не выпускали из детдома даже под расписку следующие три недели, он становился дежурным по комнате и вынужден был чистить туалеты на одном из этажей с такими же нарушителями, как и он сам.       Тогда же объявлялся Разумовский. Первые несколько раз, по личной своей сердобольности, он пытался убедить воспитателей, что если он не зачинщик всего действа, то хотя бы к нему причастен. Верилось в его слова очень слабо (если верилось хотя бы), да и впечатление складывалось такое, будто все соглашаются со словами мальчика-тихони специально, чтобы не расстраивать его. По итогу Серёжа мыл полы во всей комнате, орудовал ёршиком и куковал в «Радуге» безвылазно месяцами наравне с Олегом. И это было так странно, потому что по сути Разумовскому подобные занятия (очевидно, кроме последнего) приносили мало удовольствия. У него не было мании чистоты, он не питал особо нежных чувств к их вечно холодной, сырой, заплесневелой по углам комнате, которая вот-вот развалится, - он просто помогал другу. В голове Волков даже выдвинул предположение, что Серёже просто приятно находиться рядом с ним, но никогда вслух о своих мыслях не говорил и даже признавал со стыдом.       Потом, когда к Олегу стали относиться более пристально и принялись обшаривать чаще, что называется, «для профилактики», Серёжа перестал кидаться на амбразуру и затих. Это немного успокоило Волкова, но не вызывать подозрений такая резкая перемена тоже не могла.              Одним днём Разумовский ушёл из «Радуги» под расписку. Вернуться должен был к ужину. Волков в то время, как говорили ребята, «мотал срок», — пускай нашли даже не сигареты, а всего лишь зажигалку, — а потому не мог присоединиться к приятелю. Он даже не знал, куда Серёжа направился, потому что тот решил друга не посвящать в свои планы.       Время тянулось, как резиновое. Обед, тихий час, прогулка, на которую непослушников, ожидаемо, не взяли. И вот уже Олег заперт в четырёх стенах комнаты, заставленной железными кроватями, как тюремными нарами. С завистью Волков глядел в окно на неровный строй укутанных в куртки дошколят, с наивным и даже восхищённым страхом смотрящих по сторонам и в небо. С громким выкриком воспитательницы: «Все, пошли!» — этот безликий, единый, но очень слаженный организм пополз в сторону площадки, разразившись по округе гвалтом детских голосов.       Олег поднял глаза в ослепительно-белое петербургское небо, закрываемое голыми, редкими ветками спиленного у самой макушки тополя. Издалека тащилась чёрная туча, края которой из окна было не видать. Повеяло холодом, Олег натянул свитер.              С первым раскатом грома уже стало беспокойно. В комнате воцарился полумрак, синюшное небо глядело в окно с издёвкой. Воспитатели судорожно повели детей в здание, а те, кто уже находились в нём, помчались искать ушедших самостоятельно, коих было не так много. Ждать долго не пришлось: как только начало накрапывать, все ребята вернулись… Все, кроме Разумовского.       Татьяне Михайловне, молодой воспитательнице, устроившейся на работу в «Радугу» всего пару лет назад, поручили обход рекреации, где были мальчишки. Нервозная женщина с вечно беспокойным видом тихо постучалась к мальчишкам и высунула голову в щёлку между косяком и дверью, шепотом пересчитывая ребят. Её взгляд скользнул мимо Олега и остановился на пустой кровати рядом.       — Постойте, а где Серёжа? — спросила она тихим голосом и вопросительно уставилась на Олега. Волков лишь пожал плечами.       Среди детей реакции на пропажу Разумовского не последовало (что уж поделать, Серёжа был крайне замкнутой личностью и в свой мир пускал разве что Олега), но вот у педагогов начался переполох. «Нельзя, нельзя сообщать в полицию!» — «Пропал ребёнок — нужно обратиться! Там холодно, темно и мокро! Он может потеряться, заболеть, на него могли напасть в конце концов!» — «А если проверка? Ребёнок пропал! Да с нас три шкуры спустят! Уволят всех, поголовно!» — «А может он сбежать так затеял?» — «И куда он пойдёт?» — «Я к тому, что, может, побегает и вернётся», — слышались голоса из глубины коридора.       За окном вспыхнула молния, на секунду залив всё белым светом. Раздался оглушительный раскат грома. Олег вскочил с кровати и побежал к окну. Вид у него был серьёзный, хмурый, но в груди от волнения бешено колотилось сердце. Разумом он понимал, что бежать в ночь, не имея и малейшего представления, где вообще Серёжа находится, — просто-напросто глупо, но душа болела нестерпимо и требовала успокоения.       Волков опёрся о подоконник, ногтем сковыривая с дерева облупившуюся краску. Парень молча глядел на размытый свет фонарей за прозрачной водной стеной (за окном уже лило как из ведра). Когда в очередной раз блеснула молния, сопровождаемая чудовищно шумным грохотом, Олег даже не шелохнулся.       Сложившаяся ситуация никак не помешала ужину, но за ним Олег почти ничего не съел. Зажевав чёрствую краюху хлеба и запив её приторно-сладким чаем, Волков вскочил со своего места и вернулся в комнату, снова прилип к окну. Дорога, ведущая к воротам, была пуста, горел лишь болезненно-жёлтым светом фонарь.       Тогда терпение лопнуло. Бегло натянув на плечи куртку и проношенные ботинки, Олег резво спустился на первый этаж, надеясь проскочить мимо вечно сонной старухи-вахтёрши.       Однако его опередили. Вахтёрша, выпрямившись во весь свой невысокий рост, стояла напротив директора — крайне тучного мужчины, которым грозились всякий раз, когда речь заходила о нарушении дисциплины. Тут же стояла и Татьяна Михайловна, краем своей бледно-бежевой шали закрывая лицо, чтобы не заплакать; и престарелые тётки, упирающие руки в боки.       Но несмотря на всю ситуацию, у Олега будто камень с плеч свалился — в небольшом просвете между спинами взрослых виднелось знакомое бледное лицо.       — Разумовский! — громыхнул голос директора. Серёжа дрогнул от страха и сжался, как если бы на него замахнулись. — Ты что вытворяешь?       Серёжа ничего не сказал и только потупил взгляд в пол. У Волкова зачесались кулаки. Взглядом, полным ненависти, он сверлил спину директора, в то же время стараясь как-то зацепить внимание друга. Было видно, что тот напуган и беспомощен перед взрослыми. Да, неприятно, когда тебя ругают по-настоящему.       — В молчанку играем? — всё так же глядя на мальчишку с высоты своего немалого роста, сказал директор. — Ты у меня ещё наиграешься, Разумовский! Ой, как наиграешься!       И снова молчание. Серёжа не отводил взгляда от грязных носков кроссовок.       — Где был?       В ответ — тишина.       — Где ты был, Разумовский? — прикрикнул директор снова.       — Я не помню…       — Как это ты не помнишь? — вскипел мужчина, и голос его стал как будто бы ниже и басистее.       — Ну, сказал же ребёнок, не помнит, — встряла Татьяна Михайловна мягко. — Не стоит так на него кричать, Серёжа очень хороший мальчик, я его знаю! Все же мы люди здесь, правда? Главное, что он вернулся целым и невредимым…       Женщина протянула к мальчишке руку и аккуратно коснулась его плеча. Серёжа будто вышел из транса: взгляд его оживился, и парень всё-таки посмотрел за воспитателей. Но, заметив Олега, он тут же поспешил отвести взгляд, делая вид, что никого на месте Волкова не было.       — Выворачивай карманы, Разумовский, — сказал директор уже тише, но с прежней строгостью. Серёжа вскинул голову пугливо и резко, умоляюще, но в то же время вопросительно глянул на Олега и замер, как вкопанный.       — Разумовский! Что тебе неясно в моих словах?       — В-всё ясно, — пробормотал Серёжа себе под нос, засунул руки в карманы и вытащил всё, что в них было. На пол, немного покружившись в воздухе, упал фантик и несколько монет. На ладонях Серёжи лежали конфеты в той же обёртке, бумажная купюра в пятьдесят рублей, ещё несколько монет, скомканный билет на трамвай, жвачка и ещё нетронутая пачка сигарет.       — Это что за фокусы, Разумовский?! — пробасил директор, в бешенстве вырывая из рук мальчика сигареты. Серёжа пошатнулся, мелочь со звоном разлетелась по полу, руки парнишки затряслись, взгляд наполнился нескрываемым ужасом, щёки залились краской.       — Это моё! — выкрикнул Олег так, чтобы его мог услышать каждый.       Как в театральной постановке, в сложившемся молчании воспитатели синхронно обернулись на звук. Тётки выглядели злющими, но в сравнении с директором, чьё жирное круглое лицо раскраснелось от негодования, а кустистые брови сошлись к переносице, их лица были вполне терпимы.       Директор посмотрел на Серёжу, потом на Татьяну Михайловну. Женщина поправила шаль и робко прошептала:       — Олег Волков.       — Волков, значится… — фыркнул мужчина. — А что ты тут делаешь, Волков?       — Не наказывайте Серёжу, это я виноват, — повторил Олег невозмутимо.       Директор развернулся к Олегу всем телом и сложил руки за спиной. Его брови подлетели вверх в удивлении, подчеркнув мимические морщины на лбу, в то время как рот изогнулся в издевательской улыбке.              В окна отчаянно колотился дождь. Голые ветви деревьев извивались на ветру, как хлысты. Вспыхивала в небе молния, грохотал гром, от чего Серёжа каждый раз нервозно вздрагивал и всплёскивал руками.       В комнате было холодно и сыро, как обычно бывало в «Радуге» в дождливые дни. По стене текла струйка воды, оставляя на старых, отходящих от стены обоях стремительно растекающееся чёрное пятно. Серая, мокрая клякса расползлась на потолке; в её центре набиралась вода, капля беременела и плюхалась на пол, собираясь в лужицу на скрипучем полу.       С очередным раскатом грома Олегу на макушку осыпалась побелка. Парень фыркнул и стряхнул белые крошащиеся ошмётки с головы.       Серёжа шмыгнул носом. Он промок до нитки: капли воды собирались на кончиках рыжих волос, стекали по чёлке на лицо, ползли вдоль по крючковатому носу и падали на и без того посиневшую от влаги ткань джинсов. Кроссовки Разумовского хлюпали и скрипели при каждом шаге. Куртку, что выдавала организация типа «Красного креста» (только русского пошиба), которую надел Серёжа на прогулку, так и вовсе можно было отжимать. Но тем не менее парнишка не раздевался и обсыхал, а безмолвно сидел рядом с Олегом, жуя нижнюю губу и обиженно разглядывая носки своих кроссовок.       — Так ты это… Для меня это что ли? — спросил Олег, чтобы как-то заглушить сложившуюся тишину.       Серёжа посидел молча с секунду, будто что-то припоминая, потом задумчиво сунул руку в карман куртки, порылся в нём и протянул Волкову кулак. Когда Разумовский разжал пальцы, то оказалось, что держал он в руке влажный и помятый спичечный коробок. Олег забрал его, зачем-то повертел в руках и коротко кивнул.       — Я… Я не только для тебя, но и для себя тоже, — будто оправдываясь, еле слышно сказал Серёжа.       — Где был? — поинтересовался Олег.       — Невский.       — Проспект?       — Район, — отрешённо ответил Серёжа.       — Да… Где бы ты мне на Невском сигареты покупал… — Олег улыбнулся своей наивности. — Ну и как?       — Ужасно, — фыркнул Серёжа с раздражением. — Там всё так… Противно и серо, и… — Разумовский замялся, сомкнул губы в плотную нить и уставился в одну точку, будто подбирая нужные слова.       — Там, там же дома такие… — снова начал он. — Дома такие серые, одинаковые, что и не поверишь, что и вправду в Петербурге находишься. Вылупят свои окна, чёрные, как глазницы пустые. Окурки прям вдоль дороги лежат, а рядом дерьмо собачье… И всё так душно, так серо, так холодно, как будто за пределы детдома и не выходил. Вот только у нас внутри мрак и безысходность, а тут прям снаружи! — Серёжа с каждым словом будто сильнее злился: говорил он всё громче, паузы между слов становились всё короче и заполнялись громким вдохом, лицо его кривилось, губы плотно смыкались, руки сжались в кулаки, подрагивали, так и норовя стукнуть по чему-нибудь. — И самое страшное… Олег, самое страшное, что там живут люди. И мы, вероятнее всего, потом будем жить там. Какая культура, какая «вторая столица», если это клеймо на теле города ещё существует? Я… Я не хочу там жить, я не хочу так жить. И тут я жить не хочу. Мы же никому здесь не нужны, мы всего лишь присутствуем. Похвалу тебе не заслужить, потому что таких как ты слишком много, да и кто ты вообще всем этим людям? Часть профессии? Повседневная рутина? Да никто, вот кто! А вот отхватить за любую ошибку, за любой проступок — да раз плюнуть. И ты, как биоробот какой-то, должен всё время повиноваться, радоваться, что у тебя крыша над головой, вода в кране и тарелка каши под носом. И не важно, что крыша протекает, вода ледяная, а кашей этой ты травишься…       Снова вспыхнула молния. Друзья с минуту просидели в тишине. Серёжа очень громко дышал, изнутри его распирало негодование. Последние его мысли, очевидно, уж были лишними, но Олег не осуждал, а просто слушал.       — Я бы убежал… Да вот не хочется что-то, — успокоившись, сказал Разумовский. — Тут, посмотри, какие окна. Огромные! Их бы открыть целиком и выпорхнуть! Вот только у меня крыльев нет…       Олег подумал и прошептал с улыбкой:       — Да если бы и были, куда бы ты выпорхнул? Смотри, погода какая.       Серёжа вздохнул.       — Можешь не бояться, ты всё равно в жизни устроишься, — подбодрил его друг. — Ты башковитый, такие всегда нужны. Если ещё и хитрый, то вдвойне хорошо.       — Я трус, — вздохнул Серёжа, зажимая сомкнутые в замок руки между коленями.       — Ты не трус, ты просто робкий, — обнадёжил Олег. — Потому и говорю, что тебе надо хитрее быть.       Разумовский скосил глаза в сторону приятеля, но ничего не сказал. Олег же продолжил:       — Станешь каким-нибудь известным программистом, будешь работать где-нибудь в Москве, в крупной компании или…       — Не люблю Москву.       — Хорошо. Организуешь свою компанию, продвинешь Питер в массы, может хоть фильмы будут снимать где-нибудь кроме Москвы… — Ребята рассмеялись. — Отгрохаешь себе небоскреб, будет там у тебя кабинет свой собственный, повесишь там эту свою… Афродиту в раковине.       — «Рождение Венеры», Боттичелли, — поправил Серёжа.       — Я так и сказал, — шутливо фыркнул Олег, нахмурившись.       Серёжа мягко улыбнулся. Олег перекинул через плечо друга руку и придвинул его к себе. От такого напора Разумовский немного скрючился, будто побаиваясь такой близости. Но, в отличии от всей комнаты, Олег был тёплый и сухой, а оттого Серёжа быстро расслабился, щекой прижимаясь к горячей шее. По коже Волкова побежали мурашки.       — Большие дела вершить будешь, — сказал Олег твёрдо, словно не замечая, насколько ледяным у друга было лицо. — Я в тебя верю.       Серёжа ухмыльнулся и снова шмыгнул носом.       — Только не становись злобным гением, — добавил Олег после долгой паузы. Разумовский рассмеялся — такое никогда не случится.       Вдруг в дверь постучали. Олег подумал было, что ребята вернулись с ужина, но в их привычку никогда не входило стучать. Мальчики расцепились и обернулись в сторону двери. В проёме стояла Татьяна Михайловна с двумя пакетами кефира и яблоками в руках. Взглянув на Серёжу, женщина приняла обеспокоенный вид.       — Серёженька, простудишься ведь! — пролепетала она, подлетая к нему, чтобы стянуть куртку. — Сказали же тебе, переодеться в сухое!       — Сейчас, — вздохнул Разумовский устало и зевнул.       — Я вам перекусить принесла, Серёжа ведь совсем ничего не ел. Да и ты, Олежа, тоже убежал, полную тарелку оставил.       — Спасибо, — в унисон ответили мальчики и забрали угощение.       — Только ни жу-жу, что я вас тут подкармливаю!       — Угу, — промычал Олег.       — Ну всё, ешьте, ешьте… — с этими словами женщина снова скрылась за дверью.       Снова молчание. Ливень потихоньку превращался в типичную питерскую морось, гром становился всё тише, молнии всё дальше и незаметнее. Тучи клубились в небе, комкались, открывая вид на серо-бурое ночное небо. Серёжа стряхнул с плеч куртку, бросил в изножье кровати свитер, оставшись в более-менее сухой футболке. Олег набросил ему на плечи своё одеяло. Ребята сидели и хрустели яблоками.       — Антоновка, — фыркнул Олег.       — Угу… — подтвердил Серёжа, кивая.       — Татьяна Михайловна — хорошая женщина, — сказал вдруг Волков. — Надо же, она даже наши имена знает.       — Запомнила, что мы не ели, — добавил Серёжа.       — Значит кому-то мы всё-таки нужны.       — Угу… — кивнул Разумовский снова, но перед этим выдержал подозрительную паузу.       — Чего? — нахмурившись, спросил Волков.       — Про сигареты те подумал… Ладно накажут, а ты?       — Вот так повод для волнения, — усмехнулся Волков. — Я брошу скоро.       — Да?       — Да. Начну… С послезавтра.       — А почему не завтра?       — Ну, знаешь как говорят: перед смертью не надышишься. А я попробую.       Волков снова покрутил в руках спичечный коробок и сунул в карман брюк.