Котлеты

      Не так давно до меня дошла одна вещь: я живу будто в другом измерении. То есть, время для меня тянется очень медленно. Как это проявляется? — спросите вы. Очень просто: например, я годами читаю книги. Одно произведение я начала читать еще будучи в девятом классе. Школьная скамья осталась позади, на сегодняшний день работа-дом, в будущем то же самое… Впрочем, мы отвлеклись. Так вот, книгу я так и не дочитала. И что же в этом примечательного? — спросите вы. Многие так делают: бросают читать скучные книги. В том то и дело, что они броса́ют читать, я же периодически к ней возвращаюсь. Причем страницу, на которой я остановилась год, а может два назад, я, разумеется, не помню. Открываю на удачу, как говорится. Потом снова откладываю, и так до бесконечности. Любопытно, что книги, которые я не дочитала, а их скопилось достаточное количество, я не сбрасываю со счетов. То есть я в процессе чтения, но прилично затянувшемся. И вот это обстоятельство, и подобные ему, заставляет меня думать, что мое чувство времени несколько отличается от традиционного. Попробую объяснить это на примере: прямые репортажи в новостях. Ну, знаете, когда диктор из студии задает вопрос, а репортер, находящийся непосредственно на месте событий, отвечает на него с запозданием. Вот и я пытаюсь угнаться за сигналом, а все равно получается, что пока услышу предыдущую реплику, зрители успевают заскучать, а диктор уже несколько раз позовет меня по имени, в попытке выяснить, на связи ли я. Но я радуюсь тому, что сигнал меня вообще достигает. Не то совсем было бы грустно. И так во всем: что касается межличностных отношений, работы, моего творчества — все очевидные вещи доходят до меня очень долго. Досадно, ничего не скажешь.       Месяца три назад в соседнюю квартиру вселилась семейная пара. Женщина, Прасковья Васильевна, дама околобальзаковского возраста, имела дурную привычку целыми днями высказывать свое недовольство. Голос у нее был очень громкий, к тому же часто срывался на противный скрежет. Ее муж… О нем мне нечего сказать, поскольку не то что слышать, видеть его мне ни разу не приходилось. О наличии еще одного жильца говорила только развешанная на бельевых веревках мужская одежда. Потому, порой создавалось впечатление, что там живет женщина, страдающая, как бы помягче сказать, полоумием.       По обыкновению, Прасковья Васильевна объявляла начало нового дня истеричным «Сеня, выбей зубы своим пальцам!». Что означала эта достаточно странная фраза, для окружающих оставалось загадкой. Сегодня, на удивление, с утра было тихо. Колоритная парочка, видать, укатила на выходные. Наверное, куда-нибудь за город на дачу выбивать-таки пальцам зубы. Ближе к полудню комнаты наполнились тяжелым ароматом раскаленного масла и мяса. Через некоторое время к дразнящему аппетит аромату прибавился новый — характерный запах подгоревшей еды. Я удивилась: Прасковья Васильевна казалась мне педантом до мозга костей. Мне кажется, даже тарелки после мытья она выставляет по линейке, а вода с поверхности стекает ровно по одной капле в три секунды. Перфекто в квадрате — и вдруг — сгоревшее блюдо? Думаю, я и две квартиры на площадке озадачились этим вопросом. Еще через полчаса мы, невольные наблюдатели, почуявшие, в прямом смысле, неладное, получили на него ответ.       Дело в том, что Прасковья Васильевна отправилась с утра на рынок. Купила говяжий фарш, задумав нажарить к обеду котлет. Потом случилось какой-то форс-мажор (я не поняла из сбивчивых объяснений, что именно произошло), заставивший добросовестную хозяйку бросить дело на полпути и в спешке отправиться восвояси, наказав мужу перед уходом завершить начатое. Муж ее принялся за дело. И в итоге котлеты получились с терпким дымком. Эту душераздирающую историю поведала мне сама Прасковья Васильевна. Меня в ту пору нужда понесла в магазин за хлебом. Вот мы и столкнулись на лестничной площадке. — А пойдем я тебе покажу, что́ он натворил, — она яростно дернула входную дверь за ручку и двинулась на кухню с решительностью кабана, почуявшего угрозу и вознамерившегося уничтожить ее при любом раскладе.       Я осторожно вошла за ней, неловко помялась у порога: вот так вламываться в чужой дом, даже будучи приглашенной, и нарушать покой хозяев мне не хотелось. — Вот — полюбуйся! — услышала я из соседней комнаты.       Судя по достаточно мягкому тону, фраза была адресована мне. Я поспешила на зов. А то мало ли…       На столе стояла большая фарфоровая тарелка с углублением. Виновники всей этой заварухи были навалены друг на друга неаккуратной кучей. Боковые лепёшечки грозились сорваться вниз. Из раковины торчала длинная черная ручка навороченной «тефальки». В комнате стоял острый запах горелого. Мои волосы безнадежно впитали все ароматы и теперь их нужно было мыть снова. Пришло досадное осознание, что идея помыть голову, чтобы сходить в магазин в доме напротив, изначально была обречена. Человек, которого Прасковья Васильевна прокляла сегодня уже трижды, сидел, подперев щеку кулаком, и флегматично взирал на беснующуюся жену.       Позвольте отвлечься на некоторые пояснения. Они помогут составить хоть какое-то впечатление о ее муже. Первый раз Прасковья Васильевна осыпала его проклятиями за привычку «напяливать на свои лапы любые носки, даже если они мои!». Второй раз — за «дырки на пальцах, сил моих нет их зашивать!» на этих самых носках (тут до меня начал смутно доходить смысл ее знаменитой утренней фразы). И третий раз — за «погибший обед!».       Меня мужчина окинул таким же индифферентным взглядом. — Как тебе это нравится? — обратилась она ко мне.       В каждом слове сквозил косвенный наезд на «подсудимого». Я чуть подалась назад, не желая попасть под раздачу по касательной.       Я честно собиралась выдавить из себя хоть что-нибудь. Но, судя по всему, Прасковья Васильевна не особо нуждалась в моем мнении. По правде говоря, ничего вразумительного мне не удалось бы придумать, поскольку вид котлет показался мне вполне приемлемым. Если не брать во внимание ароматы, то получилось очень даже неплохо. Голод некстати дал о себе знать. — Да где это видано, чтобы до такой степени!.. Неужели запах не чувствовал?! Прасковья Васильевна обратилась уже к мужу. Наглухо перекрыв подачу здравых мыслей, она полностью отдалась кипящему потоку эмоций. Мужчина тяжко вздохнул, будто собирался в сотый раз доказывать, что Земля не есть блин, а «сфэра». — А…- начал он. — Закройся! — припечатала Прасковья Васильевна.       Мужчина последовал директиве и снова воззрился на нее усталым взглядом. — Как так можно было, я не понимаю! Просто не понимаю!.. Юродивый какой-то, ей-богу!       Прасковья Васильевна развела руки в стороны, жестами выражая крайнюю стадию недоумения, и оглядела воображаемую аудиторию, меня в том числе, ища поддержки. А что я могла сказать? Вывод довольно субъективный. Я бы, например, обиделась. А мужик ничего — бодрячком. — Полкило фарша на гамно извел! Кошмар какой-то!       Вдруг лицо ее страдальчески исказилось. Она вскинула правую руку к груди, левой схватилась за край стола и чуть пошатнулась. Я покрылась по́том, пытаясь судорожно вспомнить номер скорой: ноль-три или сто-три? В отчаянии я глянула на мужчину. Он со спокойствием бывшего реаниматолога наблюдал за разворачивающимся действом. Между тем, Прасковья Васильевна, уловив, что ее актерское мастерство не собираются оценивать по достоинству, резко выпрямилась и оскорблённо повернулась к нам спиной. Я выдохнула.       Положа руку на сердце, могу сказать, что лучше бы мы подыграли ее мини представлению. Изобразили испуг (мне лично не пришлось бы симулировать), заметались по кухне, подавая ей стакан воды и аккуратно усаживая на стул. Тогда, быть может, скандал сам собой бы рассосался. Но, как гласит закон Мёрфи: если что-нибудь может пойти не так, оно пойдет не так. Чистой воды фатализм, слепая вера в неизбежность. А что поделать? Ведь не предвиделось иного исхода, не было даже малейшего шанса на то, что Прасковья Васильевна, отвернувшись от нас, не натолкнется взглядом на торчащую ручку безнадежно испорченной сковородки. Она стремительно выхватила ее из раковины, как меч из ножен. Круглое дно с антипригарным покрытием загородило солнце. Было в этом что-то дамокловское.       Я снова нырнула в недра своей памяти, отыскивая номер скорой. — Вот куда мне теперь ее девать, а?! Это же «Тефаль»! Те-фаль! — произнесла она по слогам. Для пущей убедительности, стало быть. Прасковья Васильевна угрожающе потрясла своим оружием и продолжила: — А я тебе скажу, куда ее девать! Смотри, что ты, гадский род, наделал!       Она запульнула злополучную сковородку в мусорное ведро. Накатившее облегчение едва не подогнуло мои колени. Пока меня мотало на эмоциональных качелях, мужик и бровью не повел. Самый настоящий стоик. — Вот так, — подвела черту Прасковья Васильевна. — У тебя все? — ожил мужик.       Он странным образом преобразился, приосанился, видимо, нащупав нужную паузу. — Зачем так котлеты зажарил, ирод?! — она готова была зайти на новый круг. Но муж ее опередил. — Существует ли универсальный, с минимальной погрешностью способ выяснить степень готовности блюда? — философски начал он. — По каким признакам я должен был понять, что котлеты, грубо говоря, «дошли до кондиции»? Как вообще понять, что блюдо готово?.. Последовала риторическая пауза, которую таковой расценивал, увы, лишь сам оратор. Судя по высоковольтному напряжению, окружающему фигуру женщины, Прасковья Васильевна отнюдь не прониклась. — Понимаешь, приготовление пищи — дело деликатное, — деловито продолжил он. — Посему, во избежание различного рода отравлений, следует быть полностью уверенным в качестве пищи. А проверить пищу на пригодность к употреблению, в данном конкретном случае, можно тремя известными мне — я подчеркиваю — способами.       Многообещающее вступление… Вот уж чего я действительно не ожидала. До сего момента ситуация казалась мне крайне заурядной. Согласно статистке, мужчины, в отличие от женщин, чаще всего оказываются неспособны к кулинарии. Мой случай — досадное исключение. Я обратилась в слух, с возрастающим интересом ожидая, чем закончится его речь. — Итак, способ первый — непосредственно попробовать блюдо. Он исключается сразу же, поскольку противоречит логике моих размышлений. Прасковья Васильевна раздраженно закатила глаза. — Опять сказка про белого бычка! Всю жизнь моя мама, царствие ей небесное, пробовала сырой фарш — и ничего! Ни-че-го! — Я не буду говорить о том, где сейчас твоя мама, — монотонно отрезал мужчина. Прасковья Васильевна побагровела. — К тому же, речь идет не о ней. Метод второй, — он разогнул два пальца, — заключается в том, чтобы проверить, насколько пища готово, используя острый столовый прибор.       Мужчина изобразил руками подобие овала, а потом воткнул в воображаемую, надо полагать, котлету воображаемую вилку. И продолжил: — Но в данном конкретном случае этот подход неприемлем ввиду очевидных обстоятельств. Остается третий вариант: довести блюдо до такой степени готовности, которая исключала бы любую неопределённость в отношении его качества. Вот как раз этим, третьим, способом я и воспользовался. Сама посуди, у тебя есть сомнения в том, что они, — он ткнул пальцем в возвышающуюся горку на столе, — сырые?       Весомый довод — не придерешься. И ведь нельзя сказать, что мужик неправ. Его действия имели четкую цель — намеренно позволить мясным лепехам превратиться в черные головешки. Я бы назвала это проявлением заботы, что бы там ни говорила Прасковья Васильевна. Он, конечно, по-своему сделал: грубо, топорно. Зато как обстоятельно-то к делу подошел! — Я тебе сколько раз говорила, — накручивая едва сдерживаемый гнев, начала она, — корочка позолотится — вытаскивай! Корочка позолотится — вытаскивай! По-зо-ло-ти-тся! Каждый слог этого угрожающего «позолотится» Прасковья Васильевна вбила кулаком в забрызганную маслом клеенку. Возникло ощущение, что она пытается выдолбить это слово на деревянной столешнице, чтобы ее непутевый муж, каждый раз заходя на кухню, вспоминал свой оглушительный провал. — «Позолотится», — мужчина устало вздохнул, — слишком абстрактное понятие. Что это вообще значит?       В этом вопросе я была солидарна со своим соседом, чего греха таить. Кулинария — скопление неопределенностей и вопросительных знаков. «Варить до готовности» — это когда? «Добавить специи по вкусу» — это как? «Посолить на глаз» — что, простите? Шутка, конечно, избитая, но, тем не менее, не теряет своей актуальности. Должно быть, нам с этим бедным мужчиной никогда не постичь тайн приготовления пищи. — Это значит, пень ты с глазами, что котлеты должны прибрести золотистый цвет, — сквозь зубы прошипела Прасковья Васильевна.       Я впервые в своей жизни увидела наглядную демонстрацию знаменитой фразы «Дым из ушей валит».       Выражение лица мужчины красноречиво сообщало, что пояснение Прасковьи Васильевны совершенно не внесло ясности в этот вопрос. Он устало вздохнул — в который раз — и потер пальцами переносицу. — Ты, бестолочь, никогда нормально ничего сделать не можешь! Руки у тебя из задницы растут!       Признаться, я была несколько шокирована. Ну и драма — будто из-за него кухня сгорела, ей богу. Почему такая мелочь, как сгоревший обед, приобрела размеры проблемы глобального масштаба?       Мужчина поморщился. Очевидно, что подобного рода высказывания в свой адрес он слышит далеко не впервые. Тем не менее, он снова блеснул своим отполированным спокойствием: — Анатомически мои руки находятся в положенном месте. Ты раздуваешь из мухи слона. В конце концов, это всего лишь котлеты. — Надо же! «Всего лишь котлеты», — ядовито повторила Прасковья Васильевна. — Вы только посмотрите — олигарх выискался! А фарш я, по-твоему, за дубовые листки в магазине покупаю, да? И эта сковородка, которую ты спалил к чертовой матери, у нас по щучьему велению появилась, да? — Не вижу ничего, что могло бы послужить поводом для истерики, Паша, — мужчина встал и гордо удалился. — Я не Паша! — громыхнуло в ответ. — Сколько раз говорила…       Прасковья Васильевна подорвалась за ним, осыпая очередными упреками.       Я осталась на кухне одна. На меня вдруг обрушилось осознание: ведь они оба правы! Прасковья Васильевна совершенно справедливо разразилась гневом, потому что, по ее мнению, котлеты сгорели. С другой стороны, ее муж ведь действовал, руководствуясь вовсе не скукой или невнимательностью: для него котлеты «дошли до кондиции». Это как рассматривать картины современного искусства: некоторые видит шедевр, а кто-то — бесполезную мазню. И нет правильного ответа — есть только ситуация и разные точки зрения. Мне понадобилось столько лет, чтобы осознать эту простую истину!..       Как я уже говорила, «хорошо, что сигнал меня вообще достигает».       Котлеты остались лежать на столе, никем не тронутые.