Yearning

Сколько времени прошло с тех пор, как Лавкрафт впервые осознал, что его восхищают глаза этого человека? Тёплые и бесконечно голубые, они напоминали ему о воде и безоблачном небе. Сейчас этот человек говорил; о чём именно, Лавкрафт, вероятно, не мог сказать. Он был слишком погружён в свои мысли. — Эй, ты в порядке? — Озабоченный тон Джона вывел его из задумчивости. — Да. Ему ответили приподнятой бровью и смехом. — Тебе не говорили, что пялиться невежливо? Лавкрафт моргнул. — Нет. — Просто не понравилась моя сегодняшняя стряпня, а? — Стейнбек указал вилкой на почти нетронутую тарелку Лавкрафта. Лавкрафт тоже посмотрел на неё. На самом деле, он даже не осознавал, что не ест. Тепло в его груди поднялось к щекам. — Я просто задумался, — к счастью, Джон не спросил, о чём именно. Он только пожал плечами и вернулся к своему ужину. Лавкрафт вздохнул про себя и изо всех сил попытался сосредоточиться на чем-нибудь, кроме своего напарника. Еда была хорошей, внутри кемпера было прохладно и приятно. Снаружи шёл лёгкий дождь; стук капель по металлической крыше, по крайней мере, немного отвлекал. Он печально улыбнулся, глядя на свою вилку, и подумал, как давно он не вёл себя так глупо. Остальная часть ужина прошла спокойно. Джон рассказал о том, чем в последнее время занималась его семья; так много имен и мест, которые не были знакомы Лавкрафту, затрудняли понимание, но, как и всегда, радость, звучавшая в голосе этого человека, когда он говорил о тех, кто был ему дорог, делала его счастливее. После ужина, когда Стейнбек прибирался на крошечной кухне кемпера, Лавкрафт извинился и пошёл прогуляться. Он нашёл тихое место неподалёку от грузовика и лёг под дождём, чтобы подумать.

***

Лавкрафт был благодарен Стейнбеку за то, что тот был внимательным водителем; он знал, что на него смотрят, но не мог заставить себя остановиться. Этот человек с самого начала относился к нему с неожиданной теплотой; Лавкрафт всё ещё пытался понять, почему, но перестал пытаться убедить его, что это необязательно. Слабая, глупая надежда теплилась где-то внутри него. Лавкрафт знал, что ему следует перестать тешить себя мыслью «а что, если» — этот человек был дружелюбным и добрым (и восхитительным, и прекрасным, и несравненным, и нельзя даже подумать, что, если бы он узнал, всё, наверно, изменилось бы к худшему). Они были друзьями. Это уже было своего рода чудом, таким, на которое он мог надеяться в мире, где чудес не существовало. То, что человек — особенно, этот человек — считает его другом, было странно. То, что Лавкрафт обнаружил, что это доставляет ему такую радость, было, наверно, ещё страннее. Обычно этой радости было достаточно. Иногда, однако, Джон сиял невыносимо ярко; эти моменты всегда казались несущественными: он заправлял грузовик, или прогуливался по обочине, или делал что-нибудь ещё из сотни обыденных вещей, и Лавкрафт терялся в порыве всё бросить и рассказать ему. Он не делал этого. В других случаях, столь же чудесных, но гораздо более редких, он мог мельком увидеть тьму Стейнбека. Любое проявление его страха, вины, едкого отвращения к себе, лежащего на дне души, очаровывало. Будто затмение, оно делало его яркость почти нестерпимой. Лавкрафт хотел лишь обнять этого человека и сказать ему, как прекрасно его запятнанное сердце. Он не смел. Если и было что-то, что он знал в самой глубине своей души, так это то, что этот человек, возможно, даже больше, чем любой другой, принадлежал этой земле. Он был тёплым, стойким и щедрым. Он предложил Лавкрафту свою доброту, и эта доброта, похороненная в его сердце, со временем превратилась в постоянную тоскливую боль. Способность Стейнбека идеально обобщала то, как Лавкрафт относился к нему, и всякий раз, когда он использовал её, боль разгоралась сильнее. А Лавкрафт… Его прошлое простиралось так далеко, что он забыл бо́льшую его часть, но он знал, что не принадлежит к миру Джона. Он не был существом этой земли. Лавкрафт был частью чего-то другого, чего-то бесконечного, пустого, холодного и разрушительного. Беспокоил ли его этот факт раньше? Он не знал. Но он крайне беспокоил его сейчас. Кто-то вроде Джона мог дружить с необъяснимым, но, конечно, любить его было выше человеческих возможностей. Тупая боль в груди становилась острой и неприятной от таких мыслей. Лавкрафт очень, очень старался быть благодарным за то, что у него было, и этого было достаточно на какое-то время.

***

Лавкрафт почти заснул на своем привычном месте в кабине грузовика, когда услышал лёгкий стук в окно рядом с головой. Он повернулся и увидел Джона с восхищённой улыбкой на лице. — Лавкрафт! Вставай, ты должен это увидеть! — он распахнул дверь, и Лавкрафт чуть не вывалился из грузовика прямо на него. Стейнбек уже подошёл к передней части машины и забрался на капот, а после протянул руку Лавкрафту, чтобы помочь ему подняться. Тот не торопился, не желая отпускать её. — В чём дело? Стейнбек откинулся на локти и поднял взгляд на небо. — Смотри. Лавкрафт последовал его примеру. В темноте вспыхнули полосы света. — А, метеоритный дождь. — Здорово, да? — В голосе Джона звучала такая гордость, будто это зрелище — его рук дело. — Спасибо, что разбудил меня, — улыбнулся Лавкрафт. Стейнбек улыбнулся в ответ, а затем снова повернулся к небу. — Знаешь, мама говорила, что если загадать желание на падающую звезду, рано или поздно оно сбудется. Лавкрафт приподнял бровь. Несомненно, этот человек знал, что нет ничего, что могло бы исполнять желания, но, так или иначе, это была приятная ложь. Внезапно он почувствовал резкий тычок в ребра. — Ты должен загадать желание, — шутливо сказал Джон. — Но не говори мне, что ты загадал! Это всё испортит! Лавкрафт вздохнул и посмотрел на звёзды с грустной улыбкой на лице. Ему не нужно было загадывать желание; как долго каждая его клеточка, каждое мгновение было полностью отдано только одному желанию? Даже если бы там, наверху, был кто-то, прислушивающийся к желаниям, желание Лавкрафта было таким жадным, таким эгоистичным, таким невозможным, что никогда бы не сбылось. — Ты загадал желание? — спросил Джон. — Да. — Я тоже. Они молча сидели в темноте на капоте грузовика. Это стало одним из тех самых невыносимо ярких моментов; Лавкрафту казалось, что он загорится и умрёт прямо здесь, если ничего не скажет. Но он не смог. Вместо этого он попытался насладиться этим мгновением; лицо Джона было обращено к небу, глаза, блестящие и полные восхищения, широко раскрыты. Он лежал на капоте грузовика легко и расслабленно, так близко. Лавкрафт заметил, что Джон смотрит на него. — Ты же не видишь этого, сидя на дне океана, — тихо сказал он. — Нет, там нет ничего подобного, — он попытался говорить ровным голосом, но не смог. Стейнбек, озадаченный, слегка наклонил голову. — Ты в порядке? — Да. Просто… — он замолчал, не найдя подходящих слов. Джон слегка наклонился и ободряюще улыбнулся. — Всё в порядке, Лавкрафт, я понимаю. Нет. Он не мог понять. Лавкрафт всё равно кивнул. Они посидели ещё немного. Внезапно Стейнбек зевнул. — Кошмар, мы здесь уже давно. Мне нужно немного поспать. И тебе тоже. Лавкрафт хотел возразить. Хотелось схватить Джона за руку и оставить его здесь. Хотелось лежать тут, пока они оба не заснут под небом, полным звёзд и невозможных желаний. Но он всё равно кивнул. Стейнбек спрыгнул с капота грузовика и одарил его ещё одной ослепительной улыбкой. — Спи спокойно, Лавкрафт! Увидимся утром. Лавкрафт был снаружи ещё долго, чувствуя себя самым жалким, скверным, несчастным существом на свете. Даже душевная боль доставляла ему какую-то радость; он был так безнадёжно глуп. — Джон Стейнбек, — прошептал он в темноту, — что ты со мной сделал?