Угасающие огни Манхэттена

      Прошло четыре недели с момента начала заключения Равича. Медленно и тягуче шли дни, а долгий тюремный срок длинной в шесть месяцев постепенно истекал вместе с такими же долгими часами и минутами, потраченными, откровенно говоря, едва ли не впустую.       Равич, как и все остальные его сокамерники, ел, пил, выполнял тюремные работы, изредка курил, если кто предлагал, вечерами сидел вместе с Вильгельмом за его уроками английского, ночами — спал или, если не спалось, о чём-нибудь думал, в голове перебирая мысли одну за другой или просто рассматривая облупившуюся краску на потолке их камеры.       За свой первый месяц здесь Равич успел познакомиться, конечно же, не только с Вильгельмом Штольцом, хотя поимённо он не помнил практически никого. Не забывал он только приставленного к их камере надзирателя с квадратным лицом по имени Морис Франсуа и одного весьма конфликтного француза-сокамерника, с которым он имел честь поговорить лично всего лишь однажды. Его звали Равинель Мортен, и оказался он пятидесятилетним ворчуном, попавшим за решётку совершенно нечаянно по собственной глупости — Равинель родился и свои первые четыре десятка жил во Франции, однако за последнее десятилетие он успел сменить два гражданства — сейчас у него закончилась эстонская виза и пиши пропало, когда он попался местной полиции и не смог предъявить никаких документов, даже банальное разрешение на жительство.       Мало-помалу Равич делал успехи в английском — он запоминал некоторые слова с поразительной точностью и даже уже мог самостоятельно составлять простенькие временные конструкции, экспериментируя то с Past, то с Present, то с Future Simple, постепенно вместе с Вильгельмом переходя к более сложным грамматическим временам — Continuous и Perfect. Равич писал карандашом на газетах, что раз в неделю приносили в камеры, и тщательно собирал особо важные для себя обрывки в постепенно растущую стопку.       Новостями заключённых, ясное дело, не баловали, поскольку по всем законам двадцатого столетия заключённый на период своего срока переставал считаться человеком, приносили исключительную чушь — современную моду, гороскопы и рекламу. Когда все в камере знакомились с информацией или отказывались от неё, Равич забирал газеты, выуживал оттуда более-менее чистые листы, занятые, к примеру, одним редким текстом, и по прямому наставлению Вильгельма записывал туда сложные для запоминания слова и краткие сноски правил чтения и письма, а после сохранял их у себя.       Днём всех заключённых выгоняли на исправительные работы — сильно провинившихся заставляли драить сортиры старыми щётками, пряморуких умельцев, напротив, нагружали рукоделием в виде шитья тюремной формы и постельного белья, третьих же — с особым пристрастием шугали по хозяйственному двору и улице, каждый день выдавая новую грязную работу — подметать, убирать дороги, мыть машину начальника участка… Вечером бедолаг возвращали обратно в тесные и вонючие камеры, кормили бог знает чем и давали отбой.       Однажды ночью, когда Равичу удалось уснуть сравнительно быстро, ему приснился кошмар. В нём была умирающая в его руках Жоан, отчаянно молившая его ни за что и никогда не бросать её. В ту секунду она могла говорить чётко и внятно, что отчего-то сильно удивило Равича. Она даже пыталась ухватить его за руки и шею в ответ, хотела остановить, удержать рядом с собой, в то время как сам Равич не понимал, в чём же было дело и был на все сто десять процентов уверен в том, что сейчас он уйдёт, а, к примеру, вечером уже снова вернётся к ней. Жоан не отступала — она кричала, визжала, всё громче и напористее, лишь бы Равич вновь обнял её и не отпускал от себя.       Этот сон повторился несколько раз за ту ночь. Равич не испугался и вообще не стал придавать этому никакого значения, но на следующее утро он вдруг осознал, что у него заныл и как-то слишком сильно начал болеть его шрам на левом виске — вечное напоминание о пытках в гестапо, нацистах и Хааке самолично. Отбросив от себя все больные и ненужные ему на тот момент мысли, Равич лишь покорно поднялся с нар и отправился навстречу новым работам, благодаря судьбу за то, что он оказался пока всего лишь в тюрьме, а не в концентрационном лагере.       Каждая подобная долгая ночь сменялась ещё более долгим днём, но Равич по-прежнему не терял в них счёта. За крохотным оконцем тюремной камеры полным ходом наступала поздняя очень, и каждый день становилось всё холоднее и холоднее работать на улице. Хотя, когда дело стремительно двигалось уже к середине ноября, заботливые надзиратели стали выдавать заключённым тёплые тулупы и даже пледы — отопление в тюрьме было никакое, а больные рабочие им, ясное дело, были ни к чему.       Обычно Равичу не удавалось засыпать раньше первого часа ночи. После одиннадцати его, как всегда, ждал получасовой урок английского, а после Равич либо повторял новый только что пройденный им материал, точно послушный ученик лингвистической академии, либо, если было не до того, начинал копаться в собственных мыслях, думая то о том, то о другом, то о третьем. Бывало, ночью Равич даже мысленно обращался к Жоан, но, право слово, ничего хорошего из того у него ни разу не выходило — в конечном итоге всё сводилось к бессмысленным вопросам, на которые Равич уже никогда не узнает ответ, и бесконечным извинениям с его и с её стороны, когда он пытался ответить себе же от её лица:       «Жоан, моя любимая… До чего же я докатился? Хирург с лицензией, которому бы жизни спасать в родной стране, но который изо дня в день машет метлой и учит Present и Past Continuous'ы… Кто я теперь вообще? Кем я буду? Да и смогу ли я стать хоть кем-то? Я так хочу знать, что будет со мной, когда я выйду отсюда… Я так хочу быть уверен в том, что всё, что я сейчас делаю, я делаю не зря… Хотя бы ради тебя я должен выжить, Жоан. Любовь моя. Моя Вселенная. Ты подарила мне целый мир, все существующие миры. Ты и сейчас заставляешь меня жить, я уверен в этом. Прости, что не уберёг тебя… Любимая моя… Моя Жоан… Сможешь ли ты вообще меня когда-нибудь простить за всё? Я так люблю тебя…»

***

      Миновала ещё пара дней.       Сегодня, в пятую среду своего заключения, Равич вместе с Вильгельмом, так уж совпал их наряд, мыли чёрный роллс-ройс Ролана Леваля, которому Равич когда-то, хотя, казалось бы, ещё совсем недавно, собственноручно вскрыл живот и удалил желчный пузырь. Он даже рассказал об этом Штольцу, правда тот, разумеется, не поверил, а лишь тихо и самодовольно посмеялся, оценив по всему достоинству его «шутку». Впрочем, на другую реакцию Равич и не рассчитывал — именно поэтому он решил рассказать ему правду.       Вечером подали баланду с хлебом и холодным чаем. Дежурный Морис Франсуа дал отбой. Вильгельм, заранее уже немного подумав над темой нового урока, подсел к Равичу. На самом деле он был очень благодарен ему за то, что он слушал его и, тем самым, не позволял сойти с ума от одиночества и скуки. Пусть Равич и делал всё это ради собственной выгоды, но Штольц прекрасно понимал, что вдвоём пережить столь тягостные времена проблем и лишений им будет намного проще и легче, чем если бы они не общались совсем и были порознь.       — Что ж, my dear, давай разберём сегодня вопросительные предложения в грамматическом времени Present Continuous? — риторически проговорил Вильгельм, уставившись на Равича. — Надеюсь, ты помнишь слова контекста данного времени?       — Конечно, — Равич кивнул. — Поскольку Present Continuous, как грамматическое время, указывает на процесс, длящийся в настоящий момент, то контекстными словами данного времени являются слова «now» и «at the moment». Верно?       — Замечательно! — Штольц на мгновение улыбнулся.       Равич усмехнулся и взглянул на свои записи. Затем он взял карандаш и мелким почерком записал новую тему — «Вопросы в Present Continuous» — прямо рядом со сноской, где уже были обведены им в рамку правила на тему «Past Continuous».       — Итак, — Вильгельм многозначно продолжил. — Мы уже знаем, что глагол «to be» в данном времени изменяется в зависимости от подлежащего: если мы говорим про первое лицо, то употребляем «am» и окончание «ing» в последующем глаголе; если говорим про второе лицо и множественное число, то «are» и окончание «ing» в глаголе; если про третье лицо и единственное число, то «is» и окончание «ing» в глаголе. Но, в конечном итоге, мы всегда получаем подобные конструкции: «I am playing now» или «You are diving at the moment», как и ещё миллион примеров. Так вот, вопросы в данном времени — тема легче лёгкого, потому что всё, что нужно сделать, чтобы задать вопрос, — это всего лишь вспомогательное слово, то бишь «am», «are» или «is», поставить в начало предложения, либо, говоря совсем уж просто, поменять подлежащее и вспомогательное слово местами. Например, было «I am thinking about something right now», а стало «How do you think… Am I thinking about something right now?»       — Ясно, — отозвался Равич, замечая, что свободного места на его листке практически не осталось. — Всё ясно.       — Хорошо, — Вильгельм кивнул, потрепав себя по светлой макушке. — Итак, было «They are going to visit her grandma», а стало?       — Меняем местами подлежащее и вспомогательное слово и получаем «Are they going to visit her grandma?».       — Perfect, my dear! — Штольц гордо улыбнулся. — Так, хорошо, теперь было…       — Эй, засранцы чёртовы! — С крайних справа нар раздался раздражённый сиплый голос Равинеля Мортена, одного из той группы коренных французов без документов. — Вы спать мешаете! Заткнулись бы, а то опять в шесть утра поднимут всех и погонят очки драить! Нет, конечно, вы можете послать товарищей надзирателей и по-английски, но вряд ли вам…       — Хорош, Мортен! — тотчас его прервал сосед снизу. — От тебя шума больше! А господа не мешают никому! Ну, кроме тебя…       — Да чтоб тебя, козёл эстонский! — пробурчал Мортен и, отвернувшись к стенке, противно засопел.       — Забудь, — Равич махнул на них рукой, вновь так же, как и раньше, вполголоса обратившись к Вильгельму. — Что ты там сказал?       — Ещё один пример, — парировал Штольц. — Было «My friend is trying to speak English», а стало?..       — А стало «Is my friend trying to speak English?»       — Absolutely right! — похвалил его Штольц. — Молодец, Равич! Теперь повторяй всё это, а завтра начнём изучать ещё более сложное грамматическое время.       — Thank you, Вилли, — со слабой улыбкой вздохнул Равич.       — Господи, Равич! — Штольц вдруг скривил губы и недовольно поморщился. — Ну, вроде бы всё и неплохо в целом, но, чёрт, пора бы тебе уже избавляться от этого акцента! Это ведь, если на то пошло, даже не немецкий акцент! Немецко-французско-русский! Во как!       — Я три года без перерыва говорил на французском, — Равич признался. — Многое забылось, многое, сам понимаешь, притёрлось… А русский акцент, думаю, у меня от Морозова. Поначалу, помню, было тяжело понимать его, но прошло время и мы оба адаптировались. Потом вообще оказалось, что старик знает немецкий. В любом случае, мы избегали говорить на нём. Морозову больше по душе был французский.       — Морозов? — Вильгельм почти довольно повёл бровью. — Ты вёл дружбу с русскими?       — Только с одним, — Равич кивнул. — Он работал швейцаром в одном из центральных парижских баров. Всё время нашего общения он относился ко мне как к сыну, за что я ему очень благодарен. Русские вообще достаточно неплохие, Вилли. А ещё у них очень крепкая водка…       — А вот от водки я бы сейчас не стал отказываться, — Штольц тихо посмеялся. — Но а так, старина, я ведь и не собирался утверждать, что русские, дескать, плохие, напротив… Как нация, они мне даже очень симпатичны.       — Ну, а если пренебречь политикой?       — Тогда вообще все, без единого исключения, государства прекрасны, — вновь Вильгельм неслышно хохотнул и улёгся на свои нары. — Тоже ложись давай, хватит на сегодня впечатлений…       — Ты прав, Вилли, — Равич вновь согласился с ним. — Спокойной ночи.       — Ха-х, — он усмехнулся. — Как я тебя учил?!       — Goodnight, — Равич кивнул, в последний раз за сегодняшний вечер покосившись на него.       — Exactly! — Штольц улыбнулся. — Goodnight, my dear!       Собрав свои записи в единую стопку, Равич отложил их и, положив карандаш сверху, прилёг на свои нары. Из-под подушки он достал плед и, недолго думая, укрылся.       Пледы здесь выдавали размером метр на полтора, а потому его не хватало, чтобы укрыться полностью. Тем не менее, хотя бы так — само наличие пледа уже было огромным плюсом.       Расслабившись, Равич ещё раз мысленно повторил пройденный сегодня новый материал и даже составил несколько примеров для окончательного закрепления темы. Прикрыв глаза, он попытался уснуть.       Сон наступил быстро. Сегодня ему ничего не снилось.