Scars

      Яркий лунный свет едва светил через прорехи в серых облаках, нависших над заброшенным городом. Вдыхать воздух, наполненный ядовитыми частицами, было невозможно. Они чувствовались в носу так, словно его прокалывало миллионами острейших иголочек, от чего хотелось их все выдернуть, но к сожалению, это не представлялось возможным. Стоило поблагодарить судьбу за то, что она благосклонна и им на пути не попадались голодные омерзительные твари, намеревающиеся сожрать любого, кого увидят.              До ушей доносился слабый треск костра, углей, которые так старательно ковырял какой-то длинной палкой зеленый еж. От него также исходило слабое тепло, однако все равно было холодно. Клыки скакали друг по другу, словно пытались раздробить, а тело тряслось как в припадке, ровно до того момента, как кожаная куртка легла на плечи ежика. Малахитовые глазки недоуменно взглянули в сторону, где сидел его защитник. Рваная майка, некогда была белоснежной, а сейчас она была заляпана всем, и кровью, и грязью, как и свободные брюки цвета хаки. Через обноски выглядывали многочисленные шрамы, невольно делающие ежа привлекательным, а некоторые все еще свежие, стянутые старательными ровными стяжками его маленького напарника.              Яркие небесные глаза зацепили его в ответ, отчего мальчонка уже не мог оторвать взгляд. Они ему нравились? Вполне вероятно, ведь это глаза его спасителя. Такие яркие, хищные… В них не чувствовалось добра, в них чувствовалась власть. Власть, которую он получил благодаря тому, что спас невинное существо, которое бы ни за что не выжило одно в этом постапокалиптическом мире, где правит сила и хладнокровие. Именно поэтому ежонок и не пискнул, когда кремовая рука покрытая слоем пыли и засохшей крови, прижала его к хозяину. Его губы раскрылись, показывая два ряда крепких, но желтых, а то и черных клыков, прогнивших от сигарет, которые он выкуривал почти по пачке в день, если предстояла возможность. Другая рука ежа обхватила миниатюрную челюсть, с силой надавливая, чтобы открыть рот. Малахитовые глаза расширились, ему никогда не нравилось это, и он бы хотел избавиться от этого, но… это был единственный способ выжить, исполнять все приказы этого подонка, а иначе… Даже думать об этом не хотелось.              Исполосованные шрамами, обветренные и потрескавшиеся, губы его спасителя… хозяина?.. обхватили нежные губы мальчика, а язык властно проник между рядами клыков, некоторые из которых все еще были молочными. По персиковой щеке скатилась одинокая слеза. Ребенок пытался не издать ни звука. Звуки, издаваемые где-то глубоко в груди, всегда пробуждали другую сторону ежа. Ту, которую ежонок ненавидел всем сердцем, боялся. Но когда звуков не было, его отпускали на достаточное время, чтобы простить этот грех. …но не сейчас.              Ежик всхлипнул, когда понял, что издал один такой звук, а мощные кисти рук его спасителя сжали индиговые бедра, с такой силой, что казалось, кожа на них лопнет рано или поздно. Обхватывал почти полностью, ведь они были чертовски тонкими. Он делал так каждый раз, когда из персиковой груди, вернее пепельно-персиковой доносились эти звуки. Он делал это для того, что ежик сел на его колени, а потом прижимал за спину к своей груди, вдыхал природный слабо-сладкий аромат индиговых иголок, за которые иногда тянул, будучи в сильном опьянении. Но что-то остановило его еще на том моменте, как он усадил ежика на колени, даже не успев приспустить штаны.              Это был выстрел. В ту же секунду, по виску потекло что-то теплое и липкое, а ухо пронзила сильная боль. Это та боль, которую его спаситель испытывал каждый раз, когда в него стреляли? То самое чувство? Оно болезненное, ужасно болезненное. Хотелось выключить эту боль, но, к сожалению, это невозможно. Властная рука его спасителя прошлась по виску, стирая субстанцию.              — Бедняга… Я разберусь с этими ублюдками... Я отомщу им за твое прекрасное ушко… — прокуренный голос звучал,как и обычно, твердым, но в этот раз как-то обрывисто, будто он шептал это в бреду. Небесные глаза сверкали ядовитым голубым, что означало одно — он был взбешен. Ежонок поблагодарил Хаоса, что причиной его гнева стал не он.              Он достал серебряный дигл из-за пазухи и сделал два выстрела. Два незваных гостя упали замертво, после чего еж самодовольно улыбнулся, показательно проворачивая пистолет на своем пальце, как делали когда-то ковбои со своими револьверами в старых фильмах про вестерн, которые любил смотреть ежонок по пятничным вечерам. Малахитовые глаза с алюминиевыми просветами сверкнули, пялясь на оружие в руке его спасителя. Такое сияющее, как будто еж бережно хранил его словно зеницу ока и мыл, когда тот окропляла кровь, притянувшая и пыль.              Мальчонка ощутил руки на своей шее. Цепкие и мерзкие. Даже руки собрата были в несколько раз приятнее, когда те, не стесняясь, повторяли все изгибы его тела. Они крепко сжимали его горло. Хотели задушить? Желание жить ударило в мозг. Ежонок даже не заметил как тяжелым берцем лягнул обидчика в пах, а затем обернулся, когда руки отпустили горло. Тем, кто пытался его задушить, оказался юный пес, выставивший свои клыки на показ, почувствовав сильную боль ниже пояса. Он рычал и скалился, пересиливая боль, а затем повалился на ежонка, прижав его к земле.              Его голова взорвалась в пяти дюймах от персиковой мордочки, обрызгав своими ошметками всего ежонка. В ушах зазвенело, а нос ощутил целую смесь отвратных запахов, грязи и гнилых зубов вперемешку с едким привкусом чего-то соленного на губах. Легкие разрывало, от шока ежик быстро дышал, а теплая липкая кровь, такая противная затекла в горло, но ежик был слишком шокирован, чтобы его вырвало. Она впитывалась в пепельно-индиговую шерстку, смешиваясь с пылью.              Отойдя от шока, он услышал противный смех враждебно настроенного мобианца, а затем дробь выстрелов, двое из которых задели ноги зеленого ежа. Штанина цвета хаки разорвалась, являя две сквозные раны. Ежонку показалось, что он мог видеть сквозь них. Серебреныйдигл упал в грязь, рядом с рукой индигового ежонка. Отлично. Он много раз видел как еж им пользуется, и знает, что каждый раз еж перезаряжает его, а значит сейчас, там было еще пять патронов. Ежонок спрятал пистолет под своей талией, не в силах скинуть труп обезглавленного пса. Но теперь его живот скрутило от рвоты. Горло болело от раздирающих ощущений, и сегодняшний завтрак теперь полупереваренный вывалился на грязную землю, от вида которого захотелось снова блевать, но уже нечем.              Рейдер, подошел ближе, прижимая к зеленому затылку длинный ствол винтовки. Он все еще противно смеялся, словно все это доставляло ему удовольствие и факт того, что его соратники были убиты — ничуть не расстроил, а только раззадорил его.              Серебреный ствол был направлен точно в лоб хищника, вид которого было слишком трудно определить вверх тормашками, а еще из-за того что кровь вперемешку с грязью затекала в глаза. Тот захихикал еще противнее жалкий обрубок, который когда-то был хвостом вилял.              — Давай, малыш… У тебя получится. — заверил зеленый еж, ярко улыбаясь подопечному. Этой улыбке хотелось верить, поэтому ежонок выстрелил. Патрон насквозь прошил шею, мгновенно умертвляя неизвестного. Его тяжелое тело повалилось на землю, придавливая раненного ежа.              Адреналин захлестнул где-то внутри, разжигая в глазах циановые огни. Он только что застрелил кого-то. Кого-то, кто угрожал ему. Его нога одним ударом отбросила труп куда-то за границы поля зрения. Больше он не встанет. На губах его спа… зеленого ежа улыбка стала еще ярче. Гордость? Определенно. Но за него ли — ежонку уже не важно. С такой же маньяческой улыбкой, он приставил серебреный ствол к пыльному изумрудному лбу, окропленному кровью, грязной и противной. Улыбка, в сочетании с которой пепельно-индиговая шерстка впитавшая в себя кровь, а так же горящие цианом яркие глаза, делали из подростка настоящего маньяка. Где-то в животе заметался страх.              — Малыш? Малыш, что ты творишь? — непонимающе и с ужасом в глазах пролепетал еж, ему казалось, словно младший собрат слетел с катушек. — Вспомни, как нам хорошо было вместе.              — Хорошо? О нет… хорошо было тебе… — улыбка на персиковых губах исчезла, превратившись в безэмоциональную едва заметную дугу. Он толкнул дулом его голову назад, и усмехнулся, каким же покорным был сейчас еж, готов был сделать все, лишь бы сохранить свою жалкую жизнь. — Тебе было хорошо, пока я изнывал от боли и просил тебя прекратить. Ты говорил, что все это нужно, потому что иначе мне не выжить… Спасибо за уроки, Скордж. И больше никогда не зови меня «малыш», думаю эту просьбу ты выполнишь легко, так же как и уйдешь из моей жизни…              — Сони… Не смей. — угрожающим тоном, словно отец, который уже тянется к своим штанам, чтобы снять ремень и всыпать непослушному ребенку, процедил зеленый еж.              — Adiós, гребанный педофил… — патрон раздробил черепную коробку и прошил мозг насквозь, вылетев из затылочной части, откуда фонтаном брызнула кровь, как в фильмах Тарантино. — …Ты умер слишком легко…              Сони поднял мордочку к небу, в тот момент, когда облака уплотнились, совсем закрывая темное небо вместе с горящими небесными телами. Хлынул ливень, бьющий по щекам и лбу, словно старательно отмывал шерстку от крови. Еж выбросил кожаную куртку в тлеющий костер.