формалин

flëur — формалин

я теперь буду вместо неё.

он смотрит в его глаза. в такие похожие, такие чёрные и блестящие, как два больших стеклянных шара глаза. они стылые и зарёванные, они неживые. они мёртвые. две огромные доверчивые пустышки с застывшими бездонными зрачками где-то глубоко внутри. он вздыхает. на виски давит с такой силой, что тошнота медленно, но уверенно начинает подступать к горлу, заставляя сжать зубы до хруста, до громкого клацанья челюсти и протолкнуть корень языка куда-то под нёбо, чтобы закрыть горло и не блевануть. он смотрит на его лицо. на такое же, словно бы его собственное лицо, на щеках и подбородке которого растекается и подсыхает бурая и загустевшая кровь. из уголка его приоткрытых полных губ тонкая струйка упрямо ползёт к коротко выбритому виску, путается в грязных белых волосах, спутанных в один непрочёсанный кудрявый клубок под разбитым затылком и впитывается, впитывается, впитывается. в кожу, в подкорку, прямо в расквашенный арматурой мозг. что-то колючее внутри грудины бьёт набатом по гландам, когда из кислотно-бордового рта выталкивается небольшой, но тёмный сгусток. он сглатывает горькую подступившую рвоту и с шумом выдыхает воздух. тело не двигается. чонгук. его звали чонгук. он смотрит на него минуту, пять, двадцать. подошва неприятно чавкает от расползшейся по асфальту крови. пора идти домой.

***

тэхён тяжело сглатывает, когда ловит мягкую улыбку чонгука, отвлёкшегося от болтовни чимина. его нос забавно морщится, чёрные глаза превращаются в две маленькие узкие щёлочки, в уголках которых появляется сетка очаровательных морщин, а губы, эти полные розовые губы растягиваются так сильно, что кажется, будто его мальчик сейчас треснет от счастья. впрочем, когда чимин пихает его в бок, чонгук тут же отвлекается на друга, начиная что-то недовольно бурчать и потирать ушибленное место, но потом он всё равно бросает на тэхёна беглый озорной взгляд и зубасто улыбается. и парень просто не может не улыбнуться ему в ответ, глядя на такое родное любимое лицо, глядя на эти чёртовы белые кудряшки, стянутые по бокам двумя светлыми невидимками и собранные на затылке в низкий хвост. необычно. раньше он не замечал за чонгуком тяги хоть как-то убирать свои волосы или закалывать. они ему в принципе никогда особо не мешали, тем более, что чонгук сам прекрасно знает, как любит тэхён зарываться в его блондинистые кудри и путать их, цепляясь за гладкие длинные прядки, и беспорядочно накручивать их на пальцы. оттягивать назад, вынуждая запрокинуть голову, и подставить крепкую смуглую шею под влажный поцелуй. знает ведь?

***

чонгук медленно перемешивает оранжевый, как солнышко, чай с лесными ягодами и мёдом. в нём плавают лимон, закручивая яркую воронку вниз, вслед за ложкой погнутой и тонкой, и мелкие тёмные чаинки. он болтает о чём-то незначительном, об учёбе и скучных парах, о надоевших преподах и сложных курсовых, и его розовые губы трутся друг о друга, а щёки умилительно краснеют и надуваются, как у хомяка. тэхён едва заметно кивает, вслушиваясь в нежный и немного уставший голос, улыбается слабо и ковыряет ногтём небольшую дырку на клеёнчатой скатерти. — хён? — да? — парень отставляет в сторону кружку и сцепливает ладони в замок. — почему не пьёшь? чай давно остыл. тэхён удивлённо моргает и переводит растерянный взгляд на свою кружку, к которой за всё то время, что они были на кухне, так ни разу и не притронулся. — а… это… так я же в пакетиках люблю. и на этом ком встаёт в глотке. парень осекается, резко замолкая, и хлопает поражённо ресницами, как блядская сова, нервным движением ероша чёрные волосы и косясь на застывшего и побледневшего чонгука. — ты ещё называешь их тампонами, — тэхён не понимает зачем говорит то, что говорит и почему голос так пугающе проседает и хрипит, что хочется прокашляться. это же очевидно, они, блять, живут вместе полгода и… но чонгук медленно и осторожно кивает. кивает и поджимает пухлые губы, так, что те складываются в тонкую кривую линию, а парень почему-то напрягается. почему-то подбирается всем телом, глядя на чужие зашедшиеся желваки на лице и абсолютно чёрные непроницаемые глаза, смотрящие в упор. — но ты и так это знаешь. знаешь ведь?

***

тэхён просыпается среди ночи. чонгук спит рядом, смешно приоткрыв рот и подложив под сплюснутую румяную щёку сложенные вместе ладони, и парень просто залипает на его умиротворённое лицо, на эти милые складочки на носу и едва заметно подрагивающие тёмные ресницы. чужие глаза беспокойно двигаются под сомкнутыми веками и тэхёну становится интересно, что же снится его мальчику, пока желание выпить и освежиться не перебарывает. он встаёт и случайно тянет за собой одеяло, чем заставляет чонгука нахмуриться во сне. мысли сами собой начинают крутиться волчком, когда на глаза попадается та злосчастная кружка с остатками заварки и подсохшим кусочком лимона на дне. тэхён хмурится. — как же, блять, странно. а в сущности, что такого? ну, забыл и забыл. он вон тоже много чего забывает в последнее время. побриться, например, или элементарно позавтракать с утра. парень хмыкает и касается подбородка. царапает кожу ногтями, чувствуя кончиками пальцев покалывающую двухдневную щетину, и ссутуливается, упираясь ладонями в острый скос стола. когда он всё-таки тянется за стаканом, чтобы налить себе холодной воды, то прямо в его загривок утыкается чей-то тёплый нос. тэхён тихо вздыхает и опускает ладони на кольцо чужих рук, обхвативших его торс. — попался, — сонно шепчет чонгук, вжимаясь в чужие лопатки щекой и ласково потираясь. «попался», — думает парень, и в горле его снова пересыхает. — не могу без тебя спа-ать, — последнее слово тянется из-за продолжительного и смачного зевка и тэхён с трудом разворачивается под весом навалившегося на него тяжёлого тела. он кладёт одну руку на лохматый белый затылок и прижимает кудрявую голову к своей груди, второй удерживая за тонкую талию. чонгук громко причмокивает, мычит что-то бессвязное сквозь сомкнутые припухшие губы и трётся кончиком носа о челюсть парня, вызывая у того улыбку. — тогда может пойдём? — тэхён подтягивает на себя почти задремавшего чонгука и целует его в щёку, пытаясь хоть немного растормошить это прилипчивое сонное царство. — да, но сначала я выпью молоко, а лучше банановое. меня всегда после него ещё сильнее рубить начинает. чонгук выпрямляется, встряхивает своими белыми растрёпанными кудрями и широко зевает, прикрывая ладонью рот. он даже не сразу замечает каким взглядом на него смотрит тэхён, пока не разлепляет глаза. — хён? ты чего? — тебе же нельзя. — что? — непереносимость лактозы, чонгук. абсолютно стеклянные чёрные глаза комично округляются и тэхён бы рассмеялся, если бы не подавился воздухом, вставшим поперёк горла. если бы не помнил, как ломало и скручивало чонгука от спазмов в животе всего месяц назад, как его увезли в больницу с отравлением и как он сидел возле его койки, почти не отлипая от исхудавшего тела. в виске и в ухе что-то начинает свистеть, как и в пустом желудке, как и где-то глубоко в грудине. чонгук, как и тэхён молчит минуты две, стоя неподвижно, прежде чем говорит: — точно. и это в принципе всё, что он ему говорит перед тем, как молча развернуться на пятках и, хлопнув дверью, скрыться в их спальне. парень истерично хмыкает. — ты же знаешь это, — шёпотом, проводя ладонью по голому плечу, по шее, зарываясь в собственные в волосы на загривке. — господи, ты же знаешь. знаешь ведь? тэхён болезненно морщится и судорожно выдыхает, крепко зажмуриваясь. они сегодня без молока.

***

у тэхёна едет крыша от этих неподвижных чёрных глаз. от того, как чонгук вжирается ими в самую душу, когда бесшумно открывает под ним свой кислотно-розовый влажный рот, чтобы вдохнуть и чтобы выдохнуть, но не стонет, блять, он больше не стонет. у тэхёна едет крыша от того, как он рычит своим прекрасным горлом, расцарапывая ему спину до крови, а когда она подсыхает неровной коркой, сдирает её снова и растирает красное меж пальцев, а потом проводит ими по его обезумевшему от эмоций лицу. молча. чонгук прижимается голым потным телом к его груди, сжимается мягко на члене и закатывает глаза так, что видны остаются одни лишь белки. тэхён обхватывает ладонями его скользкие от смазки бёдра, и когда чонгук жмётся к его губам своим ртом, ему становится нечем дышать, совершенно нечем дышать. — чонгук… где мой чонгук? он тихо фыркает и размазывает по подбородку тэхёна его же собственную кровь. толкает в грудь, одним слитным движением усаживаясь на крепкие бёдра, и начинает плавно раскачиваться взад-вперёд, так, чтобы крупная мокрая головка проезжалась прямо между его ягодицами. склоняет голову к плечу, прожигая нечитаемым взглядом побледневшего тэхёна. — ты же знаешь... знаешь ведь? и чонгук целует его, проглатывая пока ещё тихие, только зарождающиеся рыдания. конечно, знает.