Белый, страшный, влюблённый (18+)

Глаза у Сухо светились, как драгоценные камни. Он смотрел на Сехуна, как на самое ценное, что когда-либо у него было. А потом обнимал так крепко, что у дракона сердце заходилось от судорожного стука. И шептал, шептал, шептал… — Ты... ты привез мне их... Ты, Сехун, ты… Спасибо тебе, спасибо! Ты спас их, снова, для меня, ради меня! Спасибо! Спасибо мой… мой хороший, спасибо! А у Се тоска была в глазах и горечь на душе. Что будет, когда Сухо узнает, как он поступил с Бэком? На что его обрёк? Что скажет он тогда? Поймёт ли, что у дракона не было иного выхода, потому что иначе Бэк не долетел бы, потому что Се почти опоздал, застал мальчика на пороге агонии. Но разве этому странному омеге можно что-то объяснить? Сехун решил поговорить об этом с Сухо как только с Бэком станет получше. И за закрытыми дверями, потому что ему вовсе не хотелось, чтоб Чонин и Кёнсу видели, как его будут убивать. Эти двое, кстати, встретившись, вели себя как-то странно. Сехун ожидал громких криков, жарких поцелуев, объятий в крайнем случае, но они… смутились. Оба. Кёнсу только кинул робкий и радостный взгляд на Чонина и кинулся в руки стоящего в счастливом ступоре Сухо, начал тормошить брата, обнимать его, целовать в щёки, восхищённо говорить, как тот похорошел за последнее время. Это было правдой, Сехун тоже с тоской и страстью отмечал, как похорошел его омега… который вовсе не его. Может, потому и похорошел, что Се перестал его трогать и тот перестал страдать. Может. Только вот этим утром Сехун уже проснулся в холодном поту и с болью внизу живота, тянущей, требующей, властно напоминающей, что рядом его омега, а он почему-то ничего не предпринимает, чтобы взять его. Сехун постарался удовлетвориться и с ужасом понял, что не получается даже близко. Только Сухо. Только его губы, шея, нутро. Только это нужно было зверю внутри дракона. Альфья тоска… Началось. А Сухо был счастлив. Он нежно обнимал Кёнсу, трепал его по волосам и шептал о том, что больше они не разлучатся. Но как только он увидел Бэка, которого Сехун занёс в его комнату (Сухо потребовал разместить младшего братишку именно у него) и уложил его на ложе, Сухо забыл обо всем и обо всех и превратился в самку, оберегающую своего зверёныша. Он рычал на Сехуна и Чонина, которые таскали горячую воду и талую воду, чтобы те опускали глаза и не смели смотреть на обнажённого омежку, которого Сухо укрывал чуть ли не своим телом. Он почти не ел, и только Кёнсу со своим решительным «Ты нужен Бэку, поэтому я не могу позволить тебе умереть от голода» мог заставить его оторваться от брата и наскоро проглотить то, что так старательно готовили для него тот же Кёнсу или Сехун. Несколько дней прошли, как в тумане, потому что все ждали, что будет с Бэком. Сухо плакал от горя, когда смотрел на красное от жара лицо младшего, и жался в объятиях Сехуна, который только и мог, что мягко и неуклюже прижимать к себе омегу, пытаясь сказать что-то умное, но не находя убедительных слов. Он точно знал, что всё будет в порядке, драконья кровь медленно, но уверенно должна была делать своё дело и спасать того, кому была добровольно дарована, чтобы потом… Эх… Об этом Сехун предпочитал не думать. Сухо так закричал, когда Бэк пришёл в себя, что Сехун, Чонин и Кёнсу, которые сидели в белом зале и слушали рассказ омеги о его жизни в последний месяц, подскочили и рванули в едином порыве к комнате больного. Правда, сразу было понятно, что все хорошо, потому что в крике было столько счастья, что им можно было осветить несколько городов. — Очнулся! Сехун, он очнулся! — зашептал Сухо, глядя на дракона сияющими от радости глазами. Сехун уверенно улыбнулся и ответил: — Конечно, Сухо! Ты же так заботился о нём! Конечно, он очнулся! Можно? — спросил он, кивая на мальчика. Сухо чуть нахмурился, но кивнул. Сехун, а вслед за ним и Чонин с Кёнсу подошли ближе к постели Бэка. У мальчишки были тёплые большие глаза, которые сейчас, правда, застилал пока туман болезни, но даже так было понятно, что они прекрасны. Вообще парень грозил вырасти редкостным красавчиком, который затмит и старшего, и среднего братьев. Пышные волосы, пока детски-пухленькие щёчки, придававшие ему неизъяснимое очарование, ровный носик и красиво очерченные губы. Двенадцать лет… Бэкки был отчаянно мил. «Дракон, которому он достанется, будет просто счастливчиком, наверно…» — подумал Сехун и снова с тоской кинул взгляд на Сухо. Что он скажет? А ведь кровь должна была уже начать действовать. Зов должен был уже найти у кого-то отклик. И с этим кем-то придётся в скором времени иметь дело и объяснять, как так вышло. Брр… лучше не думать пока об этом. Между тем Кёнсу, Сухо и Бэк сидели, обнявшись, и тихо плакали. Но это были слёзы счастья, настоящего, беспримесного. Три родные души, мучимые, гонимые людьми, одинокие друг без друга, встретились. Ничего не было слаще этих слёз. Чонин и Сехун переглянулись и вышли, прикрывая за собой тяжёлую дверь.

***

После того как очнулся, Бэк быстро пошёл на поправку. Он с каждым днём всё с большим аппетитом ел. Правда, сначала, как дикий зверёк, всё пытался стащить что-то вроде кусочка хлеба и съесть в своей комнате, а вместе со всеми за столом просто таращился на большую тарелку, наполненную едой, и не решался браться за ложку. — Ешь, Бэкки, — мягко уговаривал его Сухо, — ешь! Никто не отнимет, это твоё и только твоё. Бэк кидал недоверчивые взгляды на Сехуна, в котором безошибочно определил хозяина дома, и ворчал: — Я буду помогать по дому. Я хочу работать, я не ем просто так. Я не маленький, я могу воду носить. Шить могу. Валежнику могу принести. Хорошего, сухого. Сухо украдкой вытирал слёзы и кивал: — Хорошо, Бэкки, хорошо, будешь помогать. Выздоровеешь и будешь помогать. А пока ешь, ладно? Кёнсу только отводил глаза и тяжело вздыхал. Они с Сухо ещё застали время, когда их никто не попрекал куском хлеба, а вот Бэку было всего три, когда в их дом пришёл Судо, поэтому мальчонка был воспитан в понятии о том, что он дармоед и должен отрабатывать каждую корку хлеба, которая ему достаётся. Это Сухо объяснил Сехуну после первой же такой выходки Бэка за столом. Чонин тогда зарычал и рванул на воздух: ему отчаянно хотелось реветь, но как альфа он не мог себе позволить этого при трёх омегах, которых должен был мужественно защищать. Сехун не выдержал, когда в очередной раз от порции овощного рагу Бэк отъел треть и, сурово хмуря брови, сказал, что остальное съест на обед. И на ужин. Омега уже было встал из-за стола, на глазах Сухо опять блестели злые и беспомощные слёзы, Кёнсу молчал, опустив голову, а Чонин гнул в руках ложку, как будто она была из глины. — Сядь! — властно сказал Сехун Бэку. Все вздрогнули и уставились на дракона. Бэк от неожиданности не просто сел — шлёпнулся на свое место, не устояв на дрогнувших ногах. — Это мой дом, Бэкхён, — холодным тоном, глядя прямо в глаза мальчика, продолжил Сехун. — И в моём доме мои правила. Так? — Мальчик молчал, поэтому Сехун чуть повысил голос: — Так, я спрашиваю? Бэк кивнул. В его глазах не было страха. В них было упрямство и отчаянное желание понять, что он делает не так. Надо было объяснить. И Сехун стал объяснять. — Ты чувствуешь себя дармоедом, потому что болеешь и ничего не делаешь по дому, Бэк? Мальчик неуверенно, но всё же кивнул, и Сехун продолжил: — Но разве сейчас, когда ты болеешь, ты сможешь делать свою работу хорошо? Или ты хочешь делать плохо своими дрожащими от слабости руками? Падать, потому что пока ещё нетвёрдо стоишь на ногах? Ты ещё слаб, Бэк, и чтобы поправиться, ты должен не просто съедать всё, что тебе даёт брат! Ты должен просить добавки, чтобы скорее поправиться и начать помогать нам по дому! А что делаешь ты? Ты отказываешься лечиться! Тебе нравится лежать и смотреть в потолок? В моём доме так не принято! — Нет! — Бэк смотрел на дракона возмущённо. — Я не люблю вообще лежать! Но Сухо не разрешает! Я бы встал… — Чтобы разбить мне, упав от слабости, что-то бесценное? — прикрикнул на него Сехун. — Ты этого хочешь? Мне не нужен слабый работник! Молодой, сильный и главное — здоровый! Вот кто мне нужен! Ты меня понял? — Да! — сурово сказал Бэк и подвинул к себе тарелку. — Ты будешь есть нормально? — Да! — Бэк посмотрел прямо в глаза Сехуну. — Я выздоровлю быстро, господин Сехун, и сразу буду работать. — Естественно! Но только смотри: я лично буду проверять твои силы каждый день. У меня здесь много ценного, мне нужно, чтобы ты крепко стоял на ногах и руки твои были сильны и уверенны. Ты меня понял, Бэк? — Я всё понял, господин Сехун. Я не подведу вас, поверьте! Сехун насмешливо смотрел, как овощное рагу исчезает под уверенными движениями мальчонки, и думал, что, к сожалению, он будет таким наивным и доверчивым недолго, а вскоре, наверно, тоже превратится в такое же сложное и прекрасное существо, каким был его старший брат. Се перевёл взгляд на Сухо и замер. В глазах омеги плескалось столько благодарного счастья, столько невозможных обещаний, что у Сехуна снова заныло всё внизу. Эти глаза… Что же ты делаешь со мной, Сухо? Зачем? Это ведь так жестоко…

***

С того дня Сехун каждое утро приходил к Бэку, и они проводили проверку: Бэк вставал на ноги в позу обороны, а Сехун три раза его толкал. Условие было следующим: устоять хотя бы один раз. Если сможет — значит, выздоровел. Если нет — лежит дальше, ест за двоих и старательно выздоравливает. Естественно, что даже будь Бэкхён здоровым тридцатилетним мужиком, он не смог бы выстоять против драконьих толчков. Но, во-первых, он этого не знал. Во-вторых, Сухо одобрил эту затею, хотя и не мог скрыть смущения и жалости, видя, как расстроенный и немного злой Бэк покорно ложится в постель, поднявшись с пола после лёгких на вид толчков усмехающегося Сехуна. Если бы он только знал, как нелегко даётся Се эта усмешка. Альфья тоска набирала обороты. Ему всё труднее было утром сдержаться и не кинуться к Сухо. Боль была не то чтобы сильной, но она стала более–менее постоянной. Всё тело ныло, его ломало, иногда судорогой сводило ноги. Особенно мучительно было вечером, он не мог заснуть, в его сознании постоянно крутились горячие картинки с Сухо, он почти наяву слышал стоны омеги, его горячечный шёпот, своё имя и это проклятое «Любимый мой!», которое не давало ему покоя. Он чуть постанывал, ворочаясь сбоку на бок и стараясь хоть как-то удовлетвориться, но разрядка не приходила. А в пещере, полной людей, скрыть свои старания было всё труднее. Сехун стал улетать днём в пещеру, где нашёл Сухо впервые. Воспоминания немного помогали, ему иногда казалось, что он снова чувствует тот запах, с которого тогда все началось и который сейчас так мирно и спокойно жил в его доме… и не принадлежал ему.

***

— Покатай нас! — пристал к нему Кёнсу. Только у него могло хватить нахальства на такую просьбу, потому что Чонину и в голову не могло прийти такое, он в общем-то и не знал, что так можно. Бэк к этому времени уже чувствовал себя вполне себе сносно, накануне вечером Сухо заговорщически попросил Сехуна не усердствовать на утренней проверке сил мальчика, и Сехун утром со всей серьёзностью позволил ему выстоять один раз. Столько криков счастья и радостного смеха его пещера ещё не видывала. Смеялись все. Звонко и счастливо смеялся Сухо, обнимая гордого Бэка и глядя непонятным взглядом на Сехуна, который тоже не мог скрыть своей улыбки, видя, как те, кто стал ему так дорог, радуются успехам младшего. — Ну покатай, Сехун! — протянул Кёнсу. — Бэк тебя ещё не видел, а ведь ты так прекрасен! Сехун нахмурился, но Сухо поспешно сказал: — Пожалуйста, Сехун, прошу! Покатай их, им бы погулять, это полезно! Разве он мог ему отказать? И он сделал вид, что не заметил лукавого подмигивания Кёнсу и смущённого быстрого взгляда Сухо, когда, кивнув, буркнул: — Оденьтесь теплее. Холодно. Кажется, он думал, что громко орал Сухо? Что дико верещал Кёнсу? Ерунда. Бэк! Вот это, конечно, был голосина. Худенький, выпадающий из вещей братьев мальчонка, на которого, казалось, дохни — и он улетит. Но вопил он, конечно… Сехуна чуть не снесло этой волной восторга и восхищения. Серьёзно? И этот брат тоже смотрел на него как на воплощение красоты, его перья — снова! — поверглись нападению тонких пальцев и ласкового носика. Кроме того, Бэк обнаружил кисточку на хвосте — предмет особого страдания Сехуна и… теперь предмет особого трепета и восхищения младшего, который зарылся в неё лицом и не хотел отпускать, издавая звуки на пределе человеческих возможностей. Сехун смотрел на все это мрачно и терпеливо ждал, пока Бэка попустит. Но если бы не Кёнсу и падающий от смеха Чонин, который, скорее, смеялся с морды Сехуна, чем с действий Бэка, может, они бы так и не покатались, потому что мальчонка бы его так и не отпустил. Они летали над сияющими снегом горами, над цепью горных озёр, блещущих синими каплями в обрамлении белоснежных уступов. Он пролетел сквозь облака, и Бэк чуть не грохнулся вниз, пытаясь набрать их в ладони и радостно хохоча. Он спустил их на горный луг, где сквозь подтаивающий снег пробивались нежные белые цветы с непередаваемо прекрасным ароматом. Они с Чонином сидели рядом (ну, как сидели: Чонин полусидел, облокотившись на шею Сехуна, а тот лежал на животе, уложив морду на передние лапы) и наблюдали, как двое омег на коленях рассматривают цветы, нежно проводя по их бутонам своими пальчиками, а потом носятся друг за другом, отчаянно хохоча. Чонин смотрел на них с завистью, пока Сехун не подтолкнул его лапой. — Нет… Я же это… альфа. И взрослый альфа, — мотнул головой Чонин. Се насмешливо фыркнул и выпустил прямо ему в лицо лёгкую струйку дымка из ноздрей. Чонин засмеялся и сказал: — Сам ты ребёнок. А потом подбежал Кёнсу и потащил его за собой. И Чонин забыл, что он взрослый, что альфа, и бегал, вереща не хуже Бэка. Наблюдая за ними, Сехун вдруг подумал, что никогда не видел столько счастья. Что ни разу за все время, пока в его прежде таком одиноком, спокойном и правильном доме живут эти ненормальные люди, он не пожалел, что всё так изменилось в его жизни. Сам он чувствовал, что ему недолго осталось, что скоро его возьмёт в оборот боль и страсть и он должен будет, чтобы не навредить никому, покончить… со всем этим. Раз и навсегда. Но пока… Пока он будет наслаждаться этой радостью, этим прекрасным миром вокруг. И ещё он будет наслаждаться светом неутомимого счастья, который освещает теперь лицо Сухо, когда он мягко обнимает его и говорит своё постоянное «Спасибо, Сехун! Спасибо за всё». И снова бежит что-то делать по дому, обнимать братьев и ругаться с Чонином и Кёнсу, которых застал в кухне страстно целующимися. — Мне завтра исполнится шестнадцать! — Вот когда исполнится, тогда и поговорим! А ты! — Простите, Сухо, это полностью моя вина, я не удержался... «Лжец, — думает Сехун. — А то мы не видим, как смотрит на тебя Кёнсу и как касается, маленький соблазнитель!» — Вон с моей кухни! А тем только в радость. Тоже мне наказание. И только одно омрачает благостно-спокойные мысли Сехуна: необходимость рассказать Сухо о Бэке. Но он всё никак не может решиться, ведь Сухо так счастлив, так благодарен ему… Что будет, когда он всё узнает?