Не-романтика

Когда Олег возвращается после очередного задания в часть, на телефоне его обычно ждёт ворох непрочитанных сообщений. Так повелось ещё с первого его контракта: Серёжа делится новостями, идеями, событиями своего дня, забавными историями из интернета или быстрыми фотками. Большая часть не требует ответа (хотя, когда находится время, Олег обязательно отвечает), но они вносят ноту нормальности в жизнь, помогают держать связь с реальностью — той, где не воют над головой бомбардировщики, не стрекочут автоматные очереди, и не рвутся под колесами самодельные мины. За годы, проведённые в этой, Олег научился ценить ту, Серёжину, так, как не получалось, пока он жил в ней сам. В этот раз, впрочем, новое сообщение всего одно — не удивительно, последняя вылазка заняла только день. И на него, разнообразия ради, требуется ответ. Олег разглядывает три короткие строчки, не зная, тревожиться или наоборот. «Планирую устроить одну штуку через пару недель, знаю, что ты оценишь. Если сможешь вырваться в Питер — было бы круто.» «Штукой» оказывается большой праздник для детдомовских в парке аттракционов — и да, Олег оценивает размах по достоинству. Вырваться получилось относительно просто: командир части, кажется, даже вздохнул с облегчением, когда он попросился в увольнительную. Умный мужик, он на редкость хорошо понимал всё о важности связей с реальностью. А вот всё остальное... Олег подозревает, что он, пожалуй, единственный, кто по-настоящему понимает, что стоит за Сережиным выбором и почему он получил приглашение именно на эту благотворительную затею посреди очередной «горячей» командировки. Серёжа закрывает свои гештальты с беспечной щедростью человека, давно переварившего старые обиды — но Олег никогда не мог похвастаться его добротой или умением выбрасывать прошлое из головы. Он не может не вспоминать острую, горькую зависть, не слышать в голове горячий мечтательный шепот в душных сумерках летней питерской ночи: «Когда мы вырастем, и у нас будет куча денег, мы хоть целыми днями сможем там развлекаться», — и воспоминания неприятно скребут в груди. — Ну, как тебе? — Серёжа неслышно появляется у него за плечом, становится рядом. — Если бы тебя не было, тебя следовало бы придумать, — честно отвечает Олег. Серёжа улыбается, расслабленно и как-то очень светло, окидывает взглядом детвору, которая с восторгом носится по дорожкам, не обращая на них двоих ровным счётом никакого внимания. — Но? — уточняет он, и, конечно, если Олег лучше всех понимает его мотивы, то он лучше других знает, что Олег должен чувствовать здесь и сейчас. Подобрать слова, чтобы выразить это неприятно скребущее, всё равно сложно. — Мне жаль, что тебя не придумали раньше, — в конце концов признаётся Олег — и от этого признания неожиданно становится легче. Серёжа улыбается снова, но на этот раз весело. — Пошли, — предлагает он, и Олег, конечно, не собирается возражать. Сказать проще, чем сделать, но в конечном счёте ноги выносят их к тиру с движущимися мишенями. Со времён их детства прогресс настиг и это немудреное развлечение, и теперь фигурками управляет не примитивная механика, а электронные мозги посложнее, но суть и азарт остались прежними. Олег помнит, что лет в двенадцать аттракцион и впрямь казался вызовом — тем более когда знаешь, что второй попытки не будет, потому что карманных денег не хватит. У толпящихся сейчас вокруг подростков такой проблемы — спасибо Серёже — нет, а вот в плане меткости у двенадцатилеток ничего особенно не изменилось. Если подумать, и к лучшему. Серёжа замечает его задумчивый взгляд. Наверное. Во всяком случае, он несильно толкает Олега плечом и приподнимает бровь. — Покажешь класс молодёжи? — интересуется он — достаточно громко, чтобы «молодёжь» расслышала, обернулась и принялась заинтересованно тыкать друг друга локтями. О причинах заинтересованности Олег догадывается. Когда Серёжа принялся помогать «Радуге», «благодарный педагогический коллектив» не придумал лучшего способа выразить свою признательность, чем устроить в его честь постоянную выставку. Отойдя от первого шока, Серёжа попытался отговорить директрису от создания «мемориала», но преуспел только в том, чтобы превратить музей имени себя в музей истории детского дома. В котором, разумеется, жизни и достижениям самого успешного его выпускника отводилась целая витрина. Олег тогда нещадно стебался — пока Серёжа не сообщил мстительно, что в витрину попадут они оба. «Да я тут при чём?!» — попытался было возмутиться Олег, но, получив в ответ безапелляционное «При мне», благоразумно заткнулся. В итоге, не считая парочки детских снимков, в витрину попала всего одна его фотография, с распределительного пункта после призыва. Олег считал её дурацкой: ничего другого не могло получиться у четырёх долбоебов, которых будоражил вес настоящих калашей за плечом и перспектива «реальной службы» в высокогорном уголке необъятной родины. Но со стороны они смотрелись браво. Достаточно, чтобы производить впечатление на неокрепшие умы тех, кого почему-то не впечатляли миллионные счета в банке и абсолютная свобода устраивать свою жизнь как захочешь, которая к ним прилагалась. Олег из личного опыта знает, что таких в стенах приюта больше, чем можно было бы предположить. Серёжа продолжает смотреть на него, с вопросом и тщательно замаскированным весельем в глазах, и Олег, как обычно, сдаётся. Странное дело: Серёжа никогда его не подзуживал, не подбивал на дурацкие авантюры и не брал на слабо — но говорить «нет», когда он так смотрит и улыбается, Олегу даже в голову не приходит. Мальчишки расступаются, когда они подходят, чуть настороженные, несмотря на очевидное любопытство. Серёжа останавливается рядом, опирается на высокую стойку тира. — Девять из десяти? — предлагает он, и Олег с трудом удерживается, чтобы не закатить глаза, как мог бы в свои пятнадцать. Всё это детские игрушки, даже электроника не делает игру особенно сложной — схему перемещения фигурок он успел отследить рефлекторно ещё за время их разговора. Но мальчишек брошенный вызов очевидным образом впечатляет. Не утруждая себя ответом, он протягивает руку и забирает у улыбчивой девчонки за стойкой винтовку и горсть патронов. Разумеется, он выбивает десятку. Последний выстрел ложится в цель под восторженный свист сгрудившихся у стойки зрителей, и неизбежное следствие этого шоу не заставляет себя долго ждать. Самым смелым оказывается белобрысый парнишка лет четырнадцати — именно он первым шагает к Олегу и то ли спрашивает, то ли просит: «А научите?» И снова Олег не может — да и, пожалуй, не хочет — отказываться. «Урок» занимает чуть ли не целый час, но в итоге никто не уходит с пустыми руками — каждый уносит с собой свой честно заработанный приз. Судя по азартному блеску их глаз, Олег готов спорить, что компашка отправляется разорять все прочие стрелковые павильоны, какие найдёт в парке. Он уже делает шаг в сторону, когда девушка из-за стойки весело окликает: — А как же ваш приз? Заберёте? — и, прежде чем Олег успевает отмахнуться, ей отвечает Серёжа: — Конечно, вот его, — указывая на что-то взмахом руки. Она оглядывается, одобрительно улыбается и протягивает Серёже плюшевого серого волка. Игрушка небольшая, с раскрытую ладонь от кончика передних подобранных лап до хвоста, суровое выражение на плюшевой морде — забавное. Серёжа вертит его в руках с нечитаемым видом, треплет за ушами, как живого щенка. — Спасибо, — это девчонке; бросает короткий взгляд на Олега. — Будет составлять мне компанию длинными зимними вечерами. — В такой компании я за тебя абсолютно спокоен. Ответный Серёжин взгляд вспыхивает сдерживаемым смехом. Он указывает кивком на боковую дорожку: — Идём? Никаких интересных развлечений вдоль этой аллейки нет, поэтому на ней относительно тихо. Находится даже пустая скамейка: Олегу почти хочется забраться на неё с ногами, усаживаясь на спинку, как в старших классах — но сейчас он и сам не одобрил бы такой мелкий бессмысленный вандализм. Следом приходит желание закурить — так же, как курили тогда, украдкой, ловя кайф от собственной дерзости едва ли не больше, чем от никотина и дыма, который и вдыхать-то как следует не умели. Сейчас сигареты покоятся под подушкой его койки в части: привычка курить в увольнительных как-то сама собой отвалилась ещё во время срочной. Первый случайный водораздел между той жизнью и этой. Он оглядывает аллею, сначала в одну сторону, потом в другую, и снова ловит Серёжин взгляд. Тот как будто только этого и ждал. — Я, кстати, ещё вот что хотел, — говорит он, перехватывая своего волка одной рукой, а другой забираясь в карман джинсов. Он раскрывает ладонь, и Олег не знает, что сказать. Им было лет по четырнадцать, когда Серёжа добыл где-то кулон в виде клыка с волчьей мордой — Олег так и не добился от него, откуда тот взялся, Серёжа вообще умел быть чертовски скрытным, если хотел, и таким же упрямым. Кулон казался им тогда ужасно крутым. Воспитатели, впрочем, этого мнения не разделяли, и несколько следующих лет Олег протаскал его вот так же в кармане, надевая, только когда их отпускали — или, что случалось чаще, они сами сбегали — в город. После выпуска он наконец получил возможность носить кулон постоянно, и с тех пор снимал разве что на медосмотрах. Поэтому когда пару месяцев назад кулон пропал, это ударило как кулак в солнечное сплетение. Умом Олег понимал, что такая безделица не повод для беспокойства. Каждый день мог обернуться потерями куда худшими, и глупо было расстраиваться из-за какой-то там цацки. Не расстраиваться не выходило. Олег не считал себя суеверным, но кулон давно стал его талисманом, стал символом — он сам не мог бы сказать, чего именно, но чего-то чертовски важного. Без привычного веса на шее он чувствовал себя как раздетый, и это было неприятно и неуютно. Он даже написал тогда о пропаже кулона Серёже, хотя обычно пересказывал только забавные байки, оставляя всё прочее в стороне. И вот теперь... Кулон, когда он берёт его в руки, тяжёлый и теплый. Не копия – тот, старый, был простой штамповкой на дешёвом металле, а этот, похоже, из серебра, линии морды, пасть, оскаленные зубы – всё чётче, детальней. Пальцы сами нащупывают рамку клейма; значит, и вправду индивидуальная отливка. Слова не приходят: «спасибо» здесь слишком мало и одновременно слишком много — никак. Серёжа смотрит на него, по-прежнему чуть улыбаясь, но взгляд у него серьёзный. Олег молча надевает кулон и, пользуясь тем, что в гражданском, не убирает его под одежду. Серёжина улыбка становится более явной, он бросает взгляд на плюшевого волка в своих руках, но так ничего больше и не говорит. Подобрать слова Олег так и не успевает: в дальнем конце аллеи появляются две дамы. Лично они ему не знакомы, но безошибочное чутье, обретённое за годы в приюте, однозначно определяет в них воспитателей, и он точно знает, что будет дальше. Серёжиных рассказов он слышал достаточно, да и собственного опыта более чем хватает. Начнутся серьёзные разговоры о проблемах, заботах и неизбежных деньгах, и безмятежный летний денёк — возвращение в прошлое — превратится в обычные «взрослые» будни. Пускай в машины времени Олег не верил и особой ностальгии по «детству золотому» не испытывал, но это чертовски обидно, вдвойне — за Серёжу. Который, кстати, пока приютских дам, кажется, не заметил. Решение приходит сразу — не решение даже, почти рефлекс родом из тех же времён, которыми так упорно притворяется сегодняшний день. — Пойдём, — он подхватывает Серёжу под локоть, увлекая за собой в сторону, противоположную той, откуда приближаются дамы. Вторая мысль приходит следом за первой, зацепившись за память, и Олег усмехается про себя. Ладно, что ж, раз всё так — пусть так всё и будет. Серёжа бросает на него слегка озадаченный взгляд, но вопросов не задаёт и не оглядывается, просто следует за Олегом и, кажется, совершенно не удивляется, когда максимально коротким путём они оказываются у колеса обозрения. Открытая кабинка вот-вот готова двинуться с места — они успевают заскочить в неё в последний момент, под неодобрительный возглас смотрителя. Олег опускает и защёлкивает барьер, а лёгкая «корзинка» уже, покачиваясь, медленно карабкается вверх. Серёжа останавливается у бортика, демонстративно переводит дух. — Я думал, после выпускного мы перестали бегать от воспитателей, — замечает он, разглядывая Олега, чуть склонив голову набок. Значит, всё-таки видел. Олег разводит руками: — Не я же это затеял. Зато всё как в старые времена, нет? В ответ Серёжа только смеётся и отворачивается. Колесо ползет медленно, но понемногу стены зелени расступаются, оставляя только синеву: отливающую свинцом впереди, в водах залива, головокружительно прозрачную над головой. Олег делает шаг, становится рядом с Серёжей, плечом едва касаясь его плеча. Ветер налетает порывами, треплет волосы, слепит, сбивает дыхание. А может быть, это просто захватывает дух от солнца, высоты и свободы. Разобраться не получается, да и не хочется совершенно. Достаточно просто быть — здесь и сейчас, вдвоём, всегда.