Шрамы одиночества, шрамы потери (The scars of loneliness, of loss)

Сейчас, больше, чем когда-либо в этом чертовом, проклятом году, я чувствую себя полностью одинокой. Дом всегда полон людей; и всё же здесь нет никого, никто не видит меня. Они говорят со мной только о необходимом, только из вежливости. Они спрашивают меня о продуктах, о том, когда подавать обед; их не заботит, что сама я не могу есть, что даже мысль об еде наполняет меня отвращением. Я смотрю на себя, и как бы мне хотелось исчезнуть, оставить это место! Я больше не замечаю слез, хотя они являются непрошенные - и наяву, и во сне – но я справляюсь с ними, даже когда они подступают к горлу и душат меня. Но с болью справиться я не в силах. Бывают дни, когда мне так больно, что я даже дышу с трудом. Она говорит со мной иногда, пытаясь объяснить, что всё в порядке, но хотя я люблю ее, я не могу ей верить. Я одна могла видеть, что они делали с ней, как они пиявками высасывали из нее саму жизнь; она же была убеждена, что они заботились о ней, что если она остается с ними - то это правильно. Но теперь она признаёт, что ошибалась, что не видела и не понимала. Я уже простила ее, конечно, что мне еще оставалось делать, но я никогда не прощу их. Ее отняли у меня, отняли люди, которые утверждали, что знают ее и любят. Да что они на самом деле знали о ней? Я, только я и никто больше, понимала ее, понимала тот род любви, который был ей нужен, ту жизнь, которой она жила. "Выходи за меня, Ребекка, живи со мной в Мэндерли", - говорили они, или - "Встретимся в Лондоне, Ребекка. Ребекка, беги со мной". Они только хотели использовать ее в своих собственных целях, чтобы помочь себе, чтобы удовлетворить какие-то свои нужды. И теперь их жадность, их жалкие желания отняли ее у меня. Я нахожу следы моей тоски во всем: когда одеваюсь, когда смотрю в зеркало, и я презираю их. Все они - карта тех направлений, которым могли бы следовать наши жизни, они - шрамы одиночества, шрамы потери.