let the sea stay

      Джеюн забирает Сонхуна из дома около одиннадцати часов вечера, после короткого сообщения о том, как ему не хватает запаха моря в собственной комнате.       Сонхун садится в чужую машину молча, не пристёгиваясь и не удостоив Джеюна взглядом. На нём лёгкая ветровка и джинсы, уляпанные то ли мокрым песком, то ли крошками от приторно-сладкого попкорна, что липнет к коже, ткани, лицу. Джеюн поначалу хочет спросить у него о какой-то банальности, потому что так принято в обществе, но осекается на полуслове, решая поддержать их общее молчание, хранимое тихими шорохами одежды и выдохами в никуда.       У них такое общение — через взгляды, через молчаливые звонки и короткие прикосновения, которые ни к чему не обязывают. У них такая любовь, хотя это сложно обозвать даже простой симпатией — ремень в машине, открытое окно в комнате, брошенные тетради по физике на кровати. Бардак, безразличие, социальное неравенство, диплом о высшем образовании и сигаретный дым. Это всё они.       Джеюн жмёт на газ и родительский кабриолет выворачивает на ночное пустое шоссе. Из колонки еле различимо играют нелюбимые Сонхуном Reamonn, но Джеюн принципиально не переключает, потому что любит и наслаждается каждой строчкой, каждой нотой, впечатывает под кожу смысл каждой их песни. Ищет и прячет его обратно. Так интереснее.       Сонхун закидывает худые ноги на переднюю панель, игнорируя невольный короткий взгляд от Джеюна. Ветер с силой запутывается в их растрёпанных волосах, оставляет красные пятна на щеках и сдавливает горло невидимыми руками, чтобы они оба и дальше грузно молчали, не говоря друг другу ничего. Они вроде как не чужие люди, но разговаривать до сих пор тяжело — о простом или сложном, это уже неважно. В их случае любая тема не имеет дальнейшего развития.       Но если между ними и есть пропасть, то явно не больше пространства между кожаными сидениями машины. Правда, она сама ощущается намного глубже и шире. Она ощущается чем-то бóльшим, чем простым недопониманием между людьми.       Сонхун откидывает голову назад. Облизывает пересохшие губы. Пальцами перебирает фантики от мятных леденцов в кармане ветровки. Нервничает. У него завтра контрольная по физике и родители будут звонить через час, когда с открытого окна подует ледяным сквозняком по полу. Вся жизнь катится куда-то на дно, пробивая его с каждым разом всё сильнее. В нём самом, в его нутре есть одна единственная константа — Джеюн. Монотонное дыхание, редкий запах сигарет с ментолом, часы на руке, которые стоят больше, чем зарплата родителей за полгода. Тихие шаги за спиной, когда они вместе, и один единственный поцелуй, который они себе смогли позволить. Сонхун помнит свою константу лучше формул преломления света и решения задач по механике.       Константа неизменна и не поддаётся объяснениям. Джеюн всё тот же, что и раньше, и что будет потом — играющий в молчанку, потому что так просит Сонхун, и всегда приезжающий, но только тогда, когда его об этом попросят.       Сонхуну как никому другому нужно заиметь счастье. Неважно в каком проявлении, но чтобы было рядом.       Джеюн ведёт машину с самым необъяснимым выражением лица. У него завтра, судя по последним сообщениям о занятости, важная встреча по поводу отцовского бизнеса и нравоучения от матери, что ему в свои двадцать пять пора уже кого-то найти по статусу, по зрелости, по любви.       Ему никто не нужен. Ему нужна свобода.       Они едут быстро. Шуршание шин и еле различимая сквозь мысли песня сливаются в одно целое, но не более, чем монотонный шум. Сонхун и Джеюн скрывают друг от друга свою искренность, скрывают любое упоминание себя. Они не подходят друг другу априори.       Слишком разные между собой и преследуют абсолютно разные цели — ни одна из них не совпадает при любой траектории. Виноваты ли они в этом? Вполне возможно.       Сонхун во время своих разглядываний тёмного песка и полоски моря, которые в приближающейся ночи сливаются и путаются, чувствует быстрый взгляд Джеюна. Опять. Ещё немного, и они будут там, где чайки не могут из-за ветра сдвинуться и на сантиметр.       Ещё чуть-чуть, но время тянется бесконечно, словно стрелка часов застряла на одном месте. В голове на каждую секунду ровно по мысли — в одной минуте шестьдесят мыслей. Если им осталось ехать ещё хотя бы три минуты, то сто восемьдесят мыслей должны отпечататься чёрными кляксами на чистом листе бумаге.       Это будет либо одно и то же имя, либо одно единственное слово — каждый имеет своё.       Джеюн выбирает свободу. Сонхун выбирает счастье.       А мысли почему-то приобретают имена, складываются в другой ответ. Честно ли это?       Сонхун оборачивается на Джеюна и складывает руки на груди, сжимаясь в плечах, видимо, от холода. Его ветровка не спасает от ветра. Какая ирония. — Холодно? — нарушение молчания карается лживым ответом, но Джеюн об этом не знает. В его голосе нет ни капли заботы, только механизированная, вставленная в подкорку мозга родителями, вежливость.       Лучше бы не спрашивал. — Нет. — У моря ещё холоднее, не забудь плед на заднем. — Ладно.       Машина выруливает ближе к берегу, останавливается недалеко от песка. Джеюн глушит музыку и мотор и ждёт, когда Сонхун уберет ноги с торпедо. Тот не спешит выйти, хотя изначально и был инициатором этой ночной поездки.       Рядом с морем в ушах пропадают мысли или же они все разом просто отходят на второй план — непонятно. Кто-то говорил, что бирюзовые волны наоборот притягивают самое потаённое, что есть в твоей душе, но Сонхун считает, что это неправда. Сокрытие настоящей правды для поэтичности строк. Волны не умеют вызывать мысли, если их нет, и тем более, если их нет часто. Они умеют только усиливать или глушить то, что у тебя есть. Может быть волны прячут всё самое страшное и неприветливое на пару минут, чтобы ты сначала успел полюбоваться им. Всё возможно.       Это не их случай — жить без мыслей. Джеюн это подтвердит телепатически, сквозь напряженное ожидание и внимательный взгляд к лицу. У них на двоих слишком много вопросов и ненужных никому фантазий и с этим надо что-то делать. Решать вопрос. Требовать ответ.       Нужен ли он вообще в таком случае?       Сонхун выходит из машины, пальцами захватив тяжёлый плед с заднего сидения. Он давит на плечи, тяжестью оседает на теле, но всё равно ощущается легче, чем еле ощутимые пальцы Джеюна на загривке. Совершенно ненужное прикосновение, и Сонхун уже готов об этом сказать вслух, но все звуки тут же глушит прибой. Чайки ночью уже не летают, а пена не такого молочного цвета.       Они идут рядом, почти соприкасаясь плечами, но разрыв между ними чувствуется даже если закрыть глаза. Возраст и статус — Сонхун ещё школьник по справкам, по вечерам он читает книжки из шкафа родителей и банальное желание быть любимым сносит ему крышу, а Джеюн выпускник университета, который он не хотел заканчивать; любимец родителей и учителей. Они не позволяют друг другу многое, но и не запрещают тоже. Между ними есть границы, которые можно было и не соблюдать, которые можно было бы поставить, обговорить. — Поцелуй меня. Пожалуйста.       И которые не могут соблюдаться сегодня.       Джеюн застывает на мгновение. Он теряется от просьбы, потому что поцелуй у них был всего один раз — Сонхун подарил ему первый на своё восемнадцатилетие, будучи пьяным в хлам. Сам Сонхун помнит это смутно, сквозь головную боль и жжение на нижней губе, поэтому ради поиска счастья нужно поцеловаться по-нормальному, как делают все приличные люди. Джеюн не смеет отказывать.       Поцелуй легкий, почти неощутимый, не такой как первый. Это больше похоже на столкновение губ, не переходящее рамки приличия и отношений. Это больше, чем ни о чём, но меньше, чем пробовать объяснять. Это что-то между.       Как и они друг у друга. Между, рядом, но никогда вместе.       Сонхун отстраняется первым, неуверенной походкой отходя в сторону. Плед съезжает по плечам, задевает пуговицы на ветровке. Волосы летят в раскрасневшееся лицо, а внутри что-то неприятно сжимается от присутствия другого человека рядом. Им нельзя находиться здесь вдвоём, нельзя целоваться, нельзя писать в чат сообщения ночью и нельзя — ни в коем случае нельзя — пытаться найти что-то, что их может связать.       Сонхун во время отлива вспоминает о завтрашнем дне. Вспоминает о контрольной; о родителях, которые будут слушать о неудовлетворительных оценках; о своей неаккуратной кровати, где простыня сбилась в угол, а подушка превратилась в комок. В этом всём нет совершенно ничего из того, чего он на самом деле хочет, жаждет. Это его жизнь, но он не об этом мечтает. Поездка к морю, чтобы почувствовать его запах — предлог. Ему на самом деле нужно всего лишь оказаться рядом с Джеюном, чтобы ещё раз убедиться в том, что счастьем тут и не пахнет.       Нужно всего лишь снять обувь, и пальцы утонут в ледяном песке. Сонхун принципиально остаётся в кроссовках, потому что ему не хочется мёрзнуть. Не хочется натыкаться на иголки и мелкие острые ракушки, которые впиваются в нежную кожу. Обувь спасает его от новых ран.       А молчание — от открытия старых.       Джеюн складывает руки в карманы, стоя на расстоянии трёх шагов. Он не может сдвинуться и на один в сторону. Джеюн и Сонхун не чужие люди, ни в коем случае, особенно после того, что происходит с ними или между, однако три шага — потолок для них. На большее они не способны. Большего они не хотят.       Потому что знают, что этого у них нет или осознание простого факта, что поиск ушёл не туда? Разве это не одно и то же? — Ты заберёшь меня завтра после уроков? — тихий вопрос, который сегодня неуместен. — Если захочешь. — Если я закончу раньше, — Сонхун оборачивается на Джеюна и останавливает свой взгляд на чужих губах. В них нет и намёка на то, что он ищет, если говорить откровенно, то и в самом Джеюне тоже. Сонхун заставляет себя верить, что какая-то маленькая часть всё-таки есть. — Ты приедешь?       Джеюн давит ухмылку: — Даже скорее всего не поеду к отцу. — Тогда приедь раньше.       Джеюн ищет свободу, Сонхун — счастье.       А найти это они почему-то пытаются в друг друге.