Встреча

Впервые они встретились на шумной вечеринке в душном баре. В прелом воздухе стояли клубы табачного дыма, блестящие от пота тела завивались в причудливые формы в такт музыке. Светомузыка рьяно играла с разноцветными одеждами публики, что смешалась будто в единый ком из людей. N. находился в самом эпицентре калейдоскопа красок, но будто и не принадлежал ему. Серая рубашка, потухший взгляд и растаявшие кубики льда на дне коктейля - это все, что осталось от N. на танцполе. Он уже давно не был жив, он уже давно не был там, в своем теле. Казалось, будто мысли, словно смола, тягуче протекали в его голове, но на самом деле и мысли остались там же, на танцполе, а N. там давно не было, нет и не будет. От него осталось тело, лишь унылая оболочка, обтянутая тканью одежды, тело, которое продолжало свое путешествие по миру всех живых. К счастью, N. умело скрывал свое отсутствие в теле и продолжал жизненный путь, недаром ему пророчили успешную актерскую карьеру, будь у того чуть больше рвения и сил при жизни. И он притворялся, и он тянул за ниточки остатков разума, шевеля конечностями и открывая рот в попытках коммуникации с социумом, который продолжал ничего не подозревать, ведь N., как оказалось, еще с детства был главным актером на своей сцене жизни, еще с детства готовил себя к карьере актера. Сцена, а заодно и все вокруг, стало рушиться, когда N. встретил K. Да, верно, именно тогда. По крайней мере, N. так хотел считать, ведь K. просто пришел и вернул N. в тело. Вот так просто и беспардонно схватил заблудшую душу и запихнул в кожаную коробочку тела. Только вот N. не был против, от чего и стало страшно. Страшно и интересно. И захотелось жить в этом самом коконе, да и сцена театральная сравнялась с землей, а спектакль стал иммерсивным, а K. его главным зрителем. Но публика не приняла, закидала и заплевала, раздавила и, грозно уронив стулья, покинула театр. Остался один только K. как самый преданный и важный зритель. N. охотно продолжал свое представление, все больше отдаваясь процессу ради драгоценной публики в виде одного единственного слушателя. N. играл настолько хорошо и взаимодействовал со зрителем так искусно, что даже самый строгий критик оценил бы старания актера. Однако зритель не остался на второй акт - спектакль показался тому слишком вычурным и слишком в духе современного искусства, а K. любил больше классические постановки. Тогда театр N. отказался от иммерсивности и стал более классическим, что и хотел видеть K. С тех пор душа N. и блуждает сама по себе, пока то тело, где она когда-то сидела, играет одну за другой пьесы на своей малой сцене. Но когда же N. умер? Никто не знает. Телесная смерть наступает мгновенно, не всегда даже мучительно - просто пропадают все физические чувства и способность передвигаться. Душевная же смерть приходит не сразу: сначала пропадают эмоции, чувства, затем желания, а в какой-то момент уже нет и мыслей - все становится неважным, неинтересным. Телесная смерть необратима, зато не так болезненна, как душевная, ведь отсутствие в оболочке чего-то кроме потребностей порождает бесконечное притворство и игру, лишь самые смелые позволяют себе вольность не играть, за что и получают общественное порицание. Он пришел незаметно, подсел за барную стойку, заказал водку с тоником и двойным льдом, и, пока ждал свой заказ, меланхолично скользил взглядом по толпе, пока не увидел Его. N. сжимал свой стакан с растаявшими кубиками льда на дне коктейля и безэмоционально разглядывал толпу. Взгляд голубых ледяных глаз плавно перемещался по замкнутому пространству бара, когда встретился с Ним. Было в этих карих глазах что-то теплое, что-то знакомое, что не хотелось признавать и принимать, что-то, что могло бы сделать больно, будь у N. в груди что-то кроме внутренних органов. N. неотрывно глядел прямо на Него и, пытаясь сделать шаг навстречу, вместо этого лишь вышел из бара. N. широкими шагами направился к дальней от выхода стене и прислонился к ней - любимая поза в конце любой тусовки, ведь благодаря ней можно привести тело в равновесие и перевести дух, вдыхая табачный дым. N. привычным жестом вытянул сигарету из пачки и скрипнул роликом зажигалки, выпуская язычок пламени, когда с его сигаретой столкнулся кончик чей-то самокрутки. N. поднял взгляд. Обволакивающая теплота. Слова благодарности за огонек. Он отклоняется и встает рядом у той же стены, прислонившись. Разговор ни о чем и обо всем. Что-то странное в груди. Сердце болит? Да, слишком много выпивки и табака употреблено за последние пару лет. Что это на лице такое появилось? Улыбка? Куда побежали? Кажется, скоро рассвет, ведь солнце уже готовится к своему долгожданному выступлению на небесной сцене. Они бегут по автомобильной парковке какого-то супермаркета, держась за руки, ну что за дешевая мелодрама. Они нашли друг друга где-то в тесном помещении и вот сейчас наконец-то позволили себе свободу. И вот они бегут куда-то далеко, возможно, в ближайшее поле, чтобы босиком пройтись по щекочущей траве и упасть куда-то в одеяло зелени. И никакой театр более не нужен: ни иммерсивный, ни классические постановки, что и хотел видеть K. Все происходит здесь и сейчас, в мире живых, в мире, где не нужно играть. Они добегают, наконец, до поля и падают в густую траву. Солнечные лучи обжигают кожу золотыми лучами, оголяют радужки глаз. Они смеются и смотрят друг другу в глаза. Тишина кажется настолько уютной, что никто не хочет ее прерывать. Он нежно гладит N. по лицу большим пальцем и внимательно рассматривает искрящиеся от азарта глаза. N. кладет свою ладонь на Его руку и расплывается в улыбке. Царит умиротворение и кажется, будто это будет длиться вечность. По крайней мере, так хотелось бы. N. просыпается один от слепящего полуденного солнца посреди зеленого поля с улыбкой на лице. Пахнет скошенной травой. Какой прекрасный день.