people wake up alone.

      Небо было красного цвета, но не теплого закатного оттенка, а злобно-багрового, как воспаленная рана. Далеко-далеко светило крошечное старое солнце, которое не согревало воздух.       Сарада зажмуривается и делает несколько глубоких вдохов в попытке успокоиться и унять дрожь, но стоит только открыть глаза, как перед ней предстают перепачканные красным руки. Едва вернувшееся самообладание даёт трещину, девушка замахивается — и пропитанная кровью тряпка бесполезным куском ткани летит на деревянный пол.       Позади раздаётся кашель. Учиха от него вздрагивает и мигом возвращается к дивану. Нервно прикусив губу, помогает Каваки приподняться. Раны выглядели ужасно, а его одежда была разорвана в нескольких местах, её серовато-белый цвет превратился в багровый. Где-то кровь уже была подсохшей, где-то она ручейками стекала вниз, пробираясь меж пальцев и окрашивая собой тяжёлое одеяло.       Каваки смотрит совершенно спокойно. Во взгляде апатия и безграничная усталость. Усталость так жить. Но, наверное, думает Сарада, он уже привык. Должен был, они все должны. Просто потому что в разбитом мире иначе никак. Его не собрать и не починить — только лечить порезы от осколков.       Структура и иерархия систем ниндзя рухнула в один момент. Пали Пять Великих Стран Шиноби, пали регулярные войска, Ооцуцуки наводили свои порядки, а люди начали убивать друг друга, охваченные ужасом, голодом и гневом; прятались, как загнанные крысы и не улыбались, кажется, уже больше десяти лет. Это совсем не то, к чему хотелось привыкать.       Каждые три месяца она получала письма и документы с множеством фамилий, которые отправляли с главного штаба. Читала, стараясь не вглядываться в имена, и убивала, не задумываясь, что у «изменников» и «государственных преступников» есть те, кому они дороги, ради кого они пошли на это. Но каждый раз, когда она видела очередной ряд неугодных правительству, куноичи никак не могла подумать, что среди них окажется кто-то из близких ей людей.       Даже сейчас, по прошествии столького времени, она могла, скрепя сердце, признаться самой себе, что она не способна убивать всех. Безумно, бесконечно, задыхаясь, дыша этой любовью к своим товарищам и друзьям.       Поэтому, когда Каваки появляется на пороге её дома, весь израненный и покрытый засохшей кровью, она не может убить его. Чертыхаясь себе под нос, она тащит его внутрь. Затем плотно закрывает входную дверь на все замки и задергивает шторы на окнах. — Кто сделал это с тобой? — обеспокоенно спросила она, присаживаясь перед ним на колени и заглядывая в глаза. Каваки поёжился. — Всё хорошо, — шепчет Сарада и успокаивающе гладит по непослушным волосам.       Каваки чувствует, как тело охватывает слабость, а перед глазами плывёт — заваливается на бок, к теплу, и его обнимают, бережно прижимая к себе, чтобы не потревожить раны. Такой простой жест, но он цепляется за все ощущения — за тепло чужого тела, его запах, поглаживание по лопаткам и макушке, тихий голос над ухом — цепляется и говорит себе не терять сознание. — Тебе нужно будет говорить со мной, пока я буду исцелять тебя. — Воды, — голос хрипит, а его рука, перемазанная начавшей свертываться кровью, касается чужой влажной щеки.       Она спешно подает стакан и помогает ему подняться и поддерживает рукой. — О чём… черт! — прошипел он, когда почувствовал, как Сарада прикоснулась к ране. — О чём говорить? — Почему бы тебе не рассказать мне какую-нибудь историю? — сказала она. — Любую, — он усмехнулся, и она увидела, как трепещут его веки. Мягко похлопав его по щеке, она велела ему не спать. — Я не знаю никаких историй, — он повернул голову набок и резко вскинул её, закашливаясь. — Расскажи где ты был, — попросила Сарада, используя ниндзюцу. — Путешествовал. — Ты давно здесь? — Не очень давно. Мне здесь не нравится.       Несколько раз Учиха меняла воду на новую. Полотенце пропитывалось подсохшей кровью, теряла ее в теплой воде, снова набиралось алого цвета и так по кругу, пока кровь окончательно не остановилась. — Продолжай говорить, Каваки, — велела она.       С каждым новым предложением глаза Сарады щурились всё больше и больше. Каваки рассказывал про то, как он покинул деревню, рассказывал про Боруто и как сложно он переживал смерть их сокомандника и Конохомару. Седьмая команда оставила в деревне их капитана, поглощенного политикой и интригами внутри страны. Было очень больно слушать все это и вспоминать, как хорошо им всем было вместе, когда Каваки в очередной раз затрагивал тему прошлого.       Сарада прижалась своим лбом к его. Израненная грудь вздымалась в неглубоких вдохах, теплый воздух щекотал её губы. Убедившись, что всё в порядке, Сарада поднялась на ноги и пошла в сторону кухни. Вернулась она оттуда с небольшими склянками и ложкой. — Я дам тебе дозу обезболивающего и снотворное, — она открыла пузырёк и наклонилась ближе. Она вдохнула чуть резче, когда поняла, что положила свою руку поверх его, но отдёрнуть её было бы слишком грубо. Поэтому она оставила руку на месте.       Он кивнул, приподнял подбородок и открыл рот. Лекарство закапало ему на язык и потекло в горло. Снотворное действует практически сразу, заставляя ощущать просто смертельную усталость. — Спасибо, Учиха — на грани слышимости, одними губами произносит парень, проваливаясь в пустоту.       Сарада услышала, но промолчала. Ей нечего было ответить, да и нужен ли был ему ответ. Нет.        В прихожей следовало прибраться, иначе кровь грозилась остаться в дощатом полу навсегда. Но сил отойти от кровати не было. Длинные пальцы смахнули прядки с лица, провели легкими прикосновениями по спинке носа и пропали.

***

      Каваки давно спал. Сколько прошло? Час, два часа, а может вообще пятнадцать минут. Но она продолжала сидеть, буквально неподвижно, вслушиваясь в его равномерное дыхание. А затем, Сарада, бесшумно, с мягкой улыбкой, из-под полуприкрытых ресниц, ложится на левую руку, лицом к его лицу. Ей нравится ощущать эту тишину, мягкую мелодию его сердцебиения. Приятные мурашки бегут по спине вверх, к самой шее и щекам, зарываются куда-то в волосы.       Сарада почувствовала, как по её лицу покатилась слеза. Так и должно быть, подумала она, что в конечном итоге люди, с которыми больше всего хотелось бы быть рядом ушли.       Упала ещё одна слеза. На этот раз она успела стереть её, не позволив рыданиям сорваться, но это было всё, на что она была сейчас способна. Её тело и разум просто истощены; она так боялась потерять свой маленький кусочек спокойствия.       Смотря на него, также лежа на руках, она чувствует такую же усталость. День сегодня выдался трудным. Глаза мягко прикрываются, но она не спит, обостряет чувства до предела. Ей хочется, чтобы это длилось целую вечность, никогда не уходило чувство покоя. Она приоткрывает один глаз, поднимая руку вверх, тяня её к нему. Пальцы, касаются его жестковатых волос, перебирают так мягко, как только могут. Глаза постепенно прикрываются, утягивая её в сон. Проходятся по его скуле, зарываются невесомо в волосы в последний раз, а затем она засыпает, молясь за него, пропавшего Боруто и покойного Мицуки.

***

      Он спит по её наказу ровно девять часов, Сарада просыпается гораздо раньше, готовит ему бульон и следит за температурой. Синяки под глазами и бледность у него не проходят. Она видит, как ему тяжело, просит разрешения помочь, Каваки соглашается.       Наклонившись, начинает аккуратно избавлять его от одежды. Расстёгивает куртку и жилет, бросает всё это на пол и, взявшись за ворот загрубевшей от крови водолазки, разрывает её ― всё равно выбрасывать. Осторожно отдирает присохшую к коже ткань, выкидывает и принимается за штаны, проделывая с ними те же манипуляции, оставляя только белье.       Она включает воду погорячее, и она быстро окрашивается красным. Распутывает слипшиеся от крови волосы, смывает с лица и шеи грязь, водит ладонями по телу, отскребая ногтями запёкшиеся тёмные корочки.       Ей не было неловко. Сейчас попросту не хотелось думать об уровне интимности. Главное, что её Каваки был жив. Её уверенность, её единственный свет в этом ужасном мире, ведь остальные лучи давно перестали светить или пропали, бесследно.       Еще подростком она думала, что была влюблена в него, только, маленькая поправочка, Сараде уже пятнадцать лет, как не шестнадцать. А эти чувства до сих пор были закопаны внутри неё, придавленные могильной плитой.       В Каваки она влюбилась как-то спонтанно. Не с первого взгляда понравился — не её тип. Ей был симпатичен Боруто. С ним хотелось постоянно где-то зависать, а еще говорить и говорить до бесконечности, про будущее, про семью. Но Сарада довольно быстро поняла, что это не то. Узумаки поселился в её сердце, как лучший друг. Она питала к нему нежность, но не особенную, поэтому и с остальными она не стремилась разбирать эти чувства на составляющие. Она была обычным ребенком, которому мог понравиться такой же обычный ребенок. Все. Ей просто хотелось с ними гулять, говорить, держаться за руки. С Каваки же хотелось то же самое, только намного больше.       Что-уж говорить, в те года он был очень популярен у девочек. Его отстранённость и внешность делали свое дело. У многих любительниц популярных романтических клише складывалось впечатление таинственного красавчика, но стоило им столкнуться с его настоящим характером многие меняли свое мнение. Многие, но не Учиха.       Когда-то давно, может, лет десять назад, она пыталась сойтись с одним парнем. Это был очень талантливый ниндзя. Он подошёл к ней первой: она помогала раненным на полигоне. Присел рядом, тряхнув каштановыми волосами и как-то слишком угрюмо предложил свою помощь. Её удивление надо было видеть. Он был слишком похож на…       Сарада дала себе возможность попробовать. Ходила с ним на свидания, если удавалось найти свободное время между миссиями, отвечала на знаки внимания, старалась заставить себя хотя бы что-то почувствовать. Он был как никто этого достоин, но… время шло. Он дарил свою любовь, поддержку, мечтал о семье, о детях, и ей с каждым днем становилось от себя тошно. Она брала всю его любовь, ничего не отдавая взамен. Все попытки создать что-то были напрасны.       Однажды, она так и сказала: — Напрасно.       И он её понял. В тот же вечер собрал вещи, обнял на прощание и ушел.       Она потом долго пыталась успокоить саму себя отговорками: он был не тем человеком, который ей нужен; слишком занята делами деревни, миссиями, каждый раз пугаясь собственного голоса, повторявшего одно единственное имя.       Сарада вздрогнула, когда чья-то рука опустилась ей на плечо. — Эй, — позвал Каваки, крепко сжимая. — Прости, просто воспоминания нахлынули, — расплывчато ответила Сарада, намыливая ему волосы. Сегодня они и впрямь больше обычного беспокоили её. — Ты изменился, — заметила девушка, всматриваясь в спину, покрытую множеством шрамов; волосы стали длиннее, возможно, у него просто не было возможности подстричь их до первоначальной длины, а кое-где поблескивали белые прядки. Его лицо утратило все мальчишеские черты. — Ты тоже изменилась, Учиха. Я многое о тебе слышал, — проборматал Каваки.       Сарада нервно улыбнулась и согласилась, пробормотав, что война забрала свое: сердце очерствело, к чёрту покатились и ненужные эмоции, и здравомыслие.       Она слила воду и помогла Каваки вылезти. Накинула на него полотенце и под руку отвела в гостиную, укладывая того на диван. — У тебя есть саке? — Нет. — Неужели заучка Сарада до сих пор не пьёт? — Пью, но не это, — ответила девушка, залезая в тумбочку в столе. — Виски остался, — она протянула ему бутылку, затем ушла на кухню и принесла два стакана. Прочистила стекло, прежде чем наполнить их. — Я, вообще-то, редко пью. — Служба не позволяет? — Иногда можно, — ответила она, чокаясь с ним кружками. Он опрокинул свою залпом, пока она делала маленькие глотки. — У меня вся жизнь, с утра до ночи, с ночи до утра, во все времена года и в любую погоду — служба.       Они пили, пили, пили и пили. Сарада рассказывала какие-то истории из книжек, Каваки молчал, но слушал. Пока она говорила о каких-то бессмысленных вещах, что-то в мужчине неуловимо меняется. Взгляд становится мягче, голос глубже, нечаянные прикосновения дольше. Сарада недостаточно глупа и не вполне пьяна, чтобы не понять эти потуги на флирт.       Подумать только, какую цену пришлось заплатить обоим за это. Прошло так много времени и по воле судьбы они снова встретились.       Мельком взглядывает в окно, зябко передёрнув плечами, мостится рядом с Каваки и кутается в плед. Дома прохладно. Из-за щели под окнами — дырявыми и крупными, небрежно заделанными табачно-рыжей замазкой, по ногам сквозило. — Как ты себя чувствуешь? — Жить буду, — отвечает он, допивая остатки алкоголя. — Наверное, я должен быть рад, что ты меня не убила. — И я обязательно поплачусь за это, когда Шикамару-сан будет отчитывать меня у себя в кабинете. По-любому, кто-то донес. — В кабинете Седьмого, — возражает Каваки. Собачья преданность — думает Сарада. — Про тебя говорили, как про конченную суку, Учиха. Не ожидал, что ты будешь волноваться. Скольких людей ты убила? — А я не ожидала, что ты придешь ко мне на порог в полумертвом состоянии. Как за тебя такого не волноваться? — она замолчала на некоторое время. — Все смерти, случившиеся от моих рук, и те, что я наблюдала со стороны отразились на мне достаточно сильно, но это не значит, что я подобна этим тварям. — Да неужели? — Я должна была так сделать изначально. Твоё имя первым стоит в списке, выделено красным и обведено сотней восклицательных знаков. Твое недоверие ко мне ужасно раздражает, Каваки! Хотела бы я это сделать — не откладывала, — её глаза засветились непонятной эмоцией. — Знаешь, ты почти напомнила мне сейчас прежнюю куноичи. — Я никогда не переставала ею быть. — Это правда. Полагаю, ты всегда была такой истеричкой.       Этот момент тянулся бесконечно. Они продолжали смотреть друг на друга. Сарада сузила глаза, оценивающе глядя на Каваки. Слабое ощущение тревоги колется в животе, но Сарада отводит его на второй план и громко фыркает. Истеричка. Давно она этого не слышала. — Знаешь, что меня отличает от них? — И что же? — Я не против умереть, сражаясь за счастливое будущее деревни, — тихо проговорила Сарада, вдруг вспоминая свою давнюю мечту. — Просто не хочу умирать так рано. Я ещё слишком молодая. — Люди умирают и в более юном возрасте, — ответил Каваки, подливая себе еще алкоголя. — Но у меня ещё столько причин жить, — пробормотала Сарада. — Я мечтала стать хокаге, выйти замуж, родить детей, переехать в нормальный дом и завести кота. Я правда очень хотела кота. Я думала, что у меня в запасе всё время мира и никогда не торопила события. — Ты мечтала о детях? — Представляешь, — говорит девушка с непонятным надрывом в голосе. — Сегодня ты не умер. И так странно осознавать то, что я могу сказать тебе об этом только сейчас. — Она осторожно касается ладонью его щеки — и в этом жесте слишком много всего: и нежности, и просьбы, и едва сдерживаемой смиреной боязни, будто он ее сейчас оттолкнет. Будто бы он вообще может ее оттолкнуть.       Каваки не дает ей отдернуться. Не дает отстраниться, накрывая ее ладонь своею, гладя кончиками пальцев острые костяшки. Она улыбается: — Колешься, — шепчет, едва шевеля губами.       Каваки криво ухмыляется в ответ — не со зла, просто иначе не умея: — Щетина, знаешь, имеет такое свойство.       Он аккуратно поднимается с подушки, одной рукой придерживая бинты на животе, другой крепко цепляется руками в рубашку, грозя разорвать и ближе притягивает к себе, заставляя Сараду сесть на него.       Наверно, эти чувства были с ними давно ― неосознаваемое желание близости, которое наконец сформировалось и вырвалось наружу в самый неподходящий момент. Такое не редкость в сложные времена, но они оба уже слишком взрослые, чтобы не отдавать себе отчёта в том, что вряд ли оно станет чем-то большим, когда всё закончится.       Каваки сдавливает талию сильно, до боли, и лезет за поцелуем, притираясь бедрами к её. Сарада дышит загнанно, вцепляется руками в широкие плечи, позволяет поднять себя и обвивает ногами торс. Она слишком легко сдаётся, разрешая увлечь себя.       Они кидают вещи в разные стороны, вкладывая в каждый нервный жест досаду от вынужденного ожидания. Только Сарада осторожничает и помогает ему — спина у Каваки сплошное месиво из ссадин, царапин и все еще кровоточащих порезов.       Девушка взъерошивает его волосы и прикусывает его нижнюю губу, с жаром целуя. Опускает руку между ними, чтобы направить его. Медленно принимая его, чтобы приспособиться, но Каваки по-видимому не любит процесс растягивания.       Учиха не успевает ничего сказать, он входит грубо и резко, заставляя Сараду сдавленно вскрикнуть. Проводит ладонями от бедер до выпирающих тазовых косточек и давит, понукая двигаться сильнее.       Сарада чувствовала слабое дыхание Каваки на своем лице, запах её мыла для душа, исходящий от его кожи. Ощущение внутри неё слишком дискомфортные и забытые, но тело всё равно отзывается, наливаясь очередной порцией возбуждения, оно помнит.       Учиха старается расслабиться, но все равно больно. Каваки толкается быстро и сильно, так глубоко, как только может получиться.       Сарада жмуриться, цепляясь за волосы; рука Каваки — тяжёлая, едва шевелящаяся из-за раны — на прогнутой пояснице, на рёбрах, на лопатках: прижимает ещё ближе, мнёт, будто на вкус жадно пробует всё, до чего может дотянуться. Он совсем не нежен, ему надо сильно, ярко, с болью, чтобы преодоления было больше, чем комфорта.       Когда сил не остаётся, Учиха позволяет себе равнодушно смотреть куда-то в темноту за его плечом, царапая ногтями белую спину до алеющих отметин; позволяет себе откидывать голову и подставлять беззащитно-хрупкую шею под его зубы; позволяет вцепляться клыками, будто он зверь и рвать её словно на куски.       В этот вечер все какое-то хаотичное и резкое. Их не хватает надолго.       Усталость накатывает мгновенно. Они не успевают отдышаться, Сарада падает рядом, обнимая Каваки. И он прижимает её голову к себе, слегка касаясь волос.       Хочется нарушить тишину, хочется умолять, просить об обещании вернуться, требовать поклясться, что они еще увидятся, но Сарада молчит, лишь сжимая в кулаки холодные ладони, надеясь согреться. Тишина убивает, но говорить нет сил… Да и что говорить? Они оба не знают, что ждет их за этой дверью.       Они делят диван. Вдвоем тесно, но тепло, теплее, чем по одному. — Я хочу… в страну Волн, — запнувшись на слове «увидеть», сказала Сарада. — Говорят там очень красиво. Реки, леса… — Как-нибудь съездим, — слова кажутся далекими, чем-то возможным, но маловероятным. Она плавно сжала холодную ладонь, переплетая их пальцы между собой.       Они не говорят больше, потому что молчание сейчас красноречивее любых слов. Они засыпают ближе к утру, лежа в обнимку, вцепившись друг в друга.

***

      Утром Сарада просыпается одна.