Розы

      Есть места, куда хочется возвращаться. Таким был для меня этот городок: море мечет искры, стены белоснежных вилл утопают в пунцовых садах, узкие улочки запутывают и перепутывают пути. И над всем шелестят исполинские тополя. Жители курят трубки в маленьких высыпавших на улицу кафе и, кажется, как и я проводят дни в блаженном ничегонеделании. Можно гулять, смотреть, слушать и отвечать односложно. Время течет медленно, но, к сожалению, заканчивается очень быстро.       Почти каждое утро я оставляла маленький скрытый густой зеленью отель и шагала к морю. Утренний бриз подхватывал меня и нес мимо деревьев, окон, дверей, маленьких крылечек, герани и кошек над залитыми солнцем булыжными мостовыми и дальше вниз по улицам к тенистому парку, что укрывал набережную.       И вот, только сорок три ступени отделяют меня от полосы раскаленного песка. Сбежать вниз по мраморной лестнице, а потом – через дюны, теряя туфли, и окунуть ноги в прохладную пену прибоя. «Ну, вот и я! Целый год мы не виделись, так обними же меня!» И лето начиналось с этой первой в году встречи с морем.       К полудню торжественная и высокая мраморная лестница уже не вызывала у меня, расслабленной купанием, желания взбираться по ней. И предпочитая более легкий путь, я отправлялась бродить по выбеленным песком, пылью и солнцем улицам, заглядывая в темные окна притихших в полуденном зное домов. Лабиринт сонных переулков всякий раз, хоть и разными путями, приводил меня на зеленую аллею чуть выше или чуть ниже старинного здания из темного кирпича. Этот мрачный дом стоял между двумя откосами и был окружен высокой решетчатой оградой.       Очень скоро я нашла короткий путь к своему отелю, который избавлял меня от необходимости спускаться вниз до конца улицы и потом столько же подниматься обратно. Я выходила прямо к большим воротам старого дома, и нужно было лишь только тихо проскользнуть между их ржавыми створками, сбежать вниз по песчаному косогору, остановиться... и задрать голову.       Старый дом был слеп. Пустые окна обоих его этажей безучастно смотрели в небо. Из второго этажа выходила галерея, в которой, очевидно, тоже располагались комнаты. Первый этаж галерее заменяли три кирпичных арки. Средняя и самая большая из них была украшена коваными воротами. Похоже, когда-то въезд во двор был совсем с другой стороны. Да и само здание, наверное, имело два крыла, которые и соединяла галерея. Зачем-то его перестроили, и дом остался однобоким несуразным калекой.       Кое-где плющ и травы раскрошили кирпич. И полки зеленых диверсантов оккупировали давно не чищенные гравийные дорожки. Запустение навевало грусть. Однако дом не был покинут совсем. Иногда в окнах мелькала белая тень. Или на парадном крыльце появлялась бутылка молока. Во двор также любили наезжать шумные и суетливые свадьбы, желая сделать сей почтенный дом фоном для своих переслащенных фотографий.       Полюбовавшись минуты две я проходила под одной из арок мимо маленького фонтана с треснувшей чашей. Тополя, что обступали двор с трех сторон, затеняли этот уголок, поэтому здесь всегда рос бурьян, и земля после ночного дождя жадно чавкала, пытаясь заглотить мои парусиновые туфли. Я поднималась по сырому склону, протискивалась через дыру в ограде и оказывалась на одной из улочек, что вливались в шумный центральный проспект. А оттуда было рукой подать до моего отеля.       Я проходила этой тропой почти каждый день и считала ее своим личным секретом. Но кто были обитатели старинного дома так и оставалось для меня загадкой до одного памятного случая.       Два года я не была в этом маленьком приморском городке. И вот, я снова иду под радостным южным солнцем своей излюбленной дорогой. Вот, знакомый поворот. И всё также разбит вазон у крыльца. Из рассыпанной клумбы торчат одуванчики. Вот истертые ступеньки. Одна, две, три, четыре, последняя... Посмотреть по сторонам, осторожно ступая, перейти пустую улицу. Вот скрипучие ворота... И тут я остановилась.       Старый дом был на месте. Все те же серые окна и ветхая черепичная крыша, но во дворе… Розы. Каждый миг страстно вдыхая свежесть жизни, повернув счастливые лица навстречу лучам солнца и обнимая утреннюю прохладу зелеными ладонями, цвели розы. Море роз – дом утопал в их волнах. Сухой безобразный склон, на котором раньше росла разве что лебеда, превратился в удивительный пышно цветущий сад. Чья-то заботливая рука подрезала и поливала кусты, чистила дорожки и не давала плющу затянуть цветы. Благодарные розы отвечали широкими улыбками, делая реверансы под неумолкающие аплодисменты тополей.       Дом стал теперь сказочным замком и снисходительно поглядывал на меня сверху вниз пока я, завороженная, медленно шла среди цветов. Но кто сотворил это великолепие? Старый дом промолчал, тополя продолжали шептаться о своем, и я, так и не получив ответа, пробралась через знакомый лаз в ограде и двинулась дальше своей дорогой.       Но предвкушение чуда не покидало меня, и я стала каждый день навещать сад у старого дома. За цветами, очевидно, ухаживали, но обычно я не заставала во дворе ни души. Только однажды по гравийной дорожке прохрустел какой-то пожилой господин в шляпе и черном костюме, бросив в мою сторону острый взгляд и не проронив ни слова.       Как-то раз я решила пройти через сад рано утром по дороге к морю. Проскользнув сквозь ограду я спустилась к дому. Длинные тени полосами ложились во двор. Несмотря на ранний час воздух уже обволакивал словно теплое молоко. День обещал быть жарким.       Я вышла из триумфальной арки на солнечную сторону. И тут мой слух насторожил необычный звук – в сонном воздухе сухо щелкал секатор и шуршали листья. Кто-то работал в саду.       Я принялась вертеть головой и наконец увидела садовника. Он обрезал розы, то выныривая из-за пышных кустов, то утопая в них с головой.       Странным показался мне этот человек. Утро уже томило и не давало прохлады, а на нем был длинный серый плащ застегнутый на все пуговицы. Конечно, невежливо вот так пялиться людей, но противоречивое впечатление мучило меня и любопытство заставляло украдкой взглянуть еще и еще, чтобы удостовериться: не почудилось ли? Он был, кажется, молод. Тонкие черты бледного лица, отрывистые движения, но... Даже на расстоянии было заметно, как его бьет мелкая дрожь. Или просто так дрожат руки? Он должен был держаться прямо, смотреть смело и говорить свободно. Но что-то скрутило его, согнуло и превратило из льва в серую взъерошенную птицу.       Садовник только поднял на меня глаза и вернулся к работе, а я пошла своей дорогой.       Я стала приходить в сад пораньше. На следующее утро возле старого дома никого не было, но днем позже я опять встретила человека в сером плаще. Он копошился в кустах, перетаскивая с места на место длинный неповоротливый шланг, который так и норовил свернуться в кольцо, словно питон. Шланг так замучил садовника, что того прошиб пот. Он остановился перевести дух и, вытирая платком лицо, заметил, что я болтаюсь без дела. Садовник посмотрел на меня с негодованием и снова принялся бороться со шлангом. Я поспешила уйти.       На следующий день я, хоть и опасалась встретить сердитого обитателя старого дома, но все же пошла в сад после моря. Мне было любопытно, чем же закончилась вчерашняя битва. Проскользнув через ворота, я стала медленно прогуливаться вдоль розовых кустов. Что-же он такое вчера тут делал? А вот и шланг.       Побежденный шланг был разделен на куски, снова соединен и аккуратно уложен вдоль кустов. Маленькие отверстия были пробиты в нем точно там, где нужно. Теперь стоило лишь повернуть вентиль у крыльца, и вода начинала течь сама собой, оживляя каждое облако роз.       «Как здорово придумано! – улыбнулась я про себя. – Приятно видеть любовь к делу – это вдохновляет».       Незнакомый голос внезапно вывел меня из задумчивости:       – Вам нравятся розы?       Я обернулась. Рядом со мной стоял тот самый садовник. Лицо его казалось истощенным, под глазами пролегли глубокие тени, но взгляд остался живым и пристальным. Серые глаза весело блестели.       – Вы часто приходите, – продолжил он. – Любите живые цветы? Любите розы?       Розы? Но ведь розы у моря летним днем больше, чем просто цветы. Розы разметали последние дожди, выбили из груди стоячий снег, разорвали серые тучи и дали солнцу светить в продрогшую за зиму душу. Розы – красные и горячие, как кровь, белые и холодные, как мрамор, свежие и румяные, как щеки ребенка... Ах, как хочется дышать солнцем, морским ветром и розами! Конечно, мне нравятся розы – они стали последней каплей, которая переполнила чашу лета.       Что я говорила ему, не помню, а он слушал слегка прищурив глаза и смотрел сквозь меня. На лице его застыла слабая улыбка, будто что-то застряло в ее уголках и не давало раскрыться в полную силу.       Я замолчала, и он кивнул:       – Рад, что вам нравится.       – Так это вы сделали?! – воскликнула я.       – Да, – ответил мой собеседник, глядя в сторону. – Это подарок, – добавил он, – каждому, кто его видит.       – Спасибо, – ответила я.       Он резко обернулся ко мне. Улыбка, пусть и смущенная, наконец расцвела на его лице.       – Приходите, – бросил он вместо «до свидания» и направился к дому.       И я пришла на следующее утро, а потом еще и на обратном пути с моря, но в саду никого не было. То же повторилось и на другой день.       Днем позже я снова заглянула в розарий по дороге к морю. Сад молчал. Молчали тополя. Ни шороха не слышалось в пустоте того утра, поэтому скрип входной двери заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. С крыльца старого дома спустился седоволосый господин в черном костюме. Я уже встречала его здесь раньше. Теперь он нес что-то под мышкой и направлялся прямо ко мне. Хруст гравия под его ботинками властно разрывал тишину. Тополя тревожно зашептались.       – Доброе утро, – сказал он, прищурив глаза.       – Здравствуйте.       – Как давно вы знаете моего пациента? – начал он без предисловий.       – Простите? – не поняла я.       – Человека, что жил здесь и смотрел за садом, – доктор сделал нервный жест в сторону цветов.       Жил?       – Дня три-четыре, наверное, – ответила я.       Доктор хмыкнул:       – Я так и думал. Впрочем, нет ничего удивительного в том, что даже последняя его воля оказалась еще одной нелепицей.       – Что случилось? – тихо спросила я.       Доктор снизошел до объяснения:       – Молодой человек, который жил здесь, был болен. Вчера он умер. И я, как врач, обязан исполнить последнюю волю покойного. Он просил передать вам эту шкатулку и письмо.       С этими словами доктор вручил мне резную коробку и конверт.       – Всё! – развел он руками. – Больше я ничего никому не должен. Я удаляюсь. Доброго дня.       И доктор зашагал прочь.       Я тут же вынула письмо и развернула его. Оно начиналось неожиданно, будто продолжая только что оборванный разговор:       «Доктор немного сердит на меня, ведь я прожил гораздо больше того, что он мне прописал. К тому же, он считает меня чокнутым романтиком, и вряд ли выполнит мою просьбу. Но в главном он оказался прав – я чувствую, мне осталось не много. Верю, что вы не отвернетесь от меня, поэтому прошу вас, отвезите эту шкатулку моему брату и, пожалуйста, расскажите ему о розах».       Далее следовали имя и адрес. Больше ничего.       В полной растерянности, опустив руки, застыла я, глядя на равнодушные темные окна. Внезапно в одном из них появился и пропал белый халат, и я решительно направилась к маленькому крыльцу с твердым намерением получить ответы на все свои вопросы.       Пожилая женщина в белом халате оказалась весьма словоохотливой и рассказала мне, что раньше старый дом принадлежал знатному семейству. Во время войны особняк превратили в городской госпиталь. И хотя с тех пор прошло много лет и местная больница давно уже обзавелась новыми просторными корпусами, старый дом все еще оставался ее частью. Неизвестно почему, но его не смогли продать, и теперь сюда помещали безнадежных и бездомных больных, последним из которых стал мой недавний знакомый. Большую часть времени дом оставался пустым, и дел в нем было так немного, что со всем управлялась одна медсестра.       Многословно отвечая на мои вопросы, она важно качала головой:       – А он ведь весь мир объездил! Да, да. И такие истории рассказывал... А с доктором они все время спорили. А он-то все смеялся, а доктор только хмурился. Но сад-то какой красивый. Смотрю и душа радуется.       Больной написал письмо позавчера, а вчера умер, и в тот же день его похоронили. Как быстро, однако, упрятать человека под землю. Прибрать не только тело, но и саму душу, чтобы не путалась под ногами, чтобы не портила живым яркого света солнечных дней. И разве злодей старый доктор? Нет, просто так делается, так всегда делают.       Но остались розы и коробка у меня подмышкой. Я было хотела пойти на кладбище, но решила, что мне пока рано знакомиться с холодными камнями вместо живого лица и проницательных серых глаз, что все еще упорно смотрели мне в спину. Поэтому я отправилась прямо на вокзал.       К вечеру я была на месте. Оставалось только найти адрес из письма. На маленькой станции я быстро выяснила, куда нужно идти, и начала подниматься по деревенской улице вдоль сложенных из неотесанного камня оград и таких же домов.       Закат поджег разорванные тучи. Они горели янтарем и золотом. Я с наслаждением вдыхала промытый дождем воздух. Мокрый гравий глухо хрустел под ногами, но казалось, что мои шаги слышны всей улице.       Вот кончились каменные ограды и еще раз спросив дорогу я повернула в кленовую аллею. Деревья торжественно молчали. Наконец, в конце пути показался окруженный садом дом.       Дом был не велик, но монументален. Будто природа по своему капризу воздвигла эту семейную твердыню в назидание поколениям. Дом, где все знает свое место, а заведенные порядки не нарушаются из года в год. Калитка была не заперта. Я прошла по садовой тропинке мимо розовых кустов и поднялась на крыльцо.       Я позвонила. Мне ответил бронзовый колокольчик. Спустя минуту тишину нарушили шаги и дверь открыла женщина в переднике. Я назвала имя и меня проводили в гостиную полную темного дерева и потускневшей позолоты. Старинная мебель и тяжелые шторы поглощали все звуки. Но вот будто подул свежий ветер – по ступенькам сбежал белокурый молодой человек. Я объяснила, что привезла известие о его брате. Глаза юноши взволнованно заблестели, он метнулся к одной из дверей.       – Мама, мама, иди скорей! – позвал он.       Появилась сухая пожилая дама. Дрожа всем телом она опустилась в кресло. Молодой человек остался стоять, устремив на меня испытующий взгляд. Они были готовы меня выслушать, но я, к сожалению, не могла сообщить им ничего хорошего.       Пожилая хозяйка тихо плакала, промакивая глаза кружевным платком. Ее сын дрожащими руками принял от меня шкатулку. Голос его прерывался, когда он говорил: «Мама, я должен ехать, я должен увидеть его могилу». Было решено ехать немедленно.       Поздним вечером мы снова были в поезде. Ночь быстро затопила все вокруг. Казалось, она бежит наравне с поездом и накрывает с головой, будто огромное чернильное цунами. От дневного мира не осталось ничего. Только шальные огни время от времени пролетали за окнами. Существовал только залитый тусклым светом вагон поезда.       Поезд нарушает все привычные человеку связи места и времени, вытягивая нить за нитью мысли и оставляя в голове и сердце только стук колес. Поезд грохотал через ночь к морю.       Я была опустошена. Вчера я уже рассказала все, что могла о розах и о своем знакомстве с тем человеком, чью последнюю волю, мне так неожиданно пришлось выполнить. Мой же спутник, что сидел напротив, был полон. Воспоминания, обрывки фраз, сцен, картин, смутные чувства поглотили его. Он смотрел за окно в ночь и в себя, погружаясь все глубже и глубже. Желание говорить становилось выше его сил. И он начал рассказывать сбивчиво, отрывочно, то теряя, то снова находя слова:       – Его сильно потрясла смерть отца. Брат кричал, что ненавидит меня и мои розы. Проклинал наш сад. Мама места себе не находила. На следующее утро я поехал искать его. Обошел все вокзалы в округе, но так ничего и не узнал. Он говорил, что если бы не сад, отец мог бы быть еще жив. Знаете, отец хоть и был болен, но ухаживал за цветами до самой смерти. В саду с ним случился удар. Почему, почему брат взялся разводить розы?       – Знаете, мне кажется, этим он хотел просить у вас прощения, – ответила я устало.       Мой спутник задумался и замолчал.       – Мы ведь шесть лет ничего не слышали о нем...       Утром мы были на месте, в саду у старого дома. Мой новый знакомый стоял, опустив голову на грудь, совсем как его брат еще неделю назад. Шум тополей обрушивался с неба и оглушал. Ветер трепал завитки его волос, а розы расплывались в глазах багровыми пятнами. Слезы душили его.       – Что я могу сделать?.. – шептал он. – Что я ТЕПЕРЬ могу сделать?!       И прежде, чем я успела остановиться, слова опередили мысль:       – Вы могли бы остаться и ухаживать за цветами.       «Глупо, как глупо и фальшиво!» – тут же обругала себя я.       Он поднял глаза.       – Спасибо вам. Я так и сделаю, – серьезно ответил он.       Мне стало досадно.       – Где вы останетесь на ночь? Мне кажется, медсестра разрешит вам переночевать здесь, – от чего-то мне не хотелось встретить его утром в своей гостинице.       Он пошел в дом поговорить со старушкой-медсестрой, а я подошла к крыльцу и повернула вентиль. Мне казалось, я совершаю торжественный ритуал, вроде возложения цветов к мемориалу. Кран зашипел, вода зажурчала по клумбам.       «Это подарок, – подумала я, – тому, кто его не увидит».       Следующие пять лет море встречало меня в других местах улыбками других людей, приветствовало криками других чаек и гудками других пароходов. Но, наконец, я снова как бы невзначай посетила тот маленький приморский городок. Не приснилась ли мне вся история с розами? Может быть, потому я и вернулась, что хотела узнать, насколько верны мои впечатления. И хотя нельзя войти в одну реку дважды, я все же отправилась навестить розовый сад.       Без труда я нашла привычную дорогу. Все, как будто, было по прежнему, но чем ближе я подходила к дому, тем сильнее становилось чувство, что попала я не туда.       Старый дом впал в детство. Окна украсили голубенькие занавески. Из одного окна выглядывали плюшевые игрушки. Некоторые розовые кусты перенесли, чтобы освободить место для широкой зеленой лужайки. Другие исчезли совсем. Большие ворота были заново выкрашены и закрыты, а рядом с ними в ограде сделали калитку.       Посреди лужайки стояли качели. На них взад-вперед лихо летала светловолосая девчушка. Завидев меня у калитки, она соскочила на землю и бросилась в дом. Не прошло и минуты, как на пороге появился мой старый знакомый. Волосы его все также непослушно вились, а глаза были такими же синими. Однако он возмужал, стал чуточку шире, основательней.       Меня тепло приветствовали, пригласили в дом и налили чаю. Потекла неспешная беседа обо всем и ни о чем: погода, поездка, покупка дома, «как вы устроились?», «я вас поздравляю», дети, море в этом сезоне. Тягучая череда слов неощутимо вращалась вокруг того, о чем каждый боялся заговорить. Но вот я спросила про сад...       – Знаете, что было в той шкатулке? – сказал вдруг мой знакомый.       Я покачала головой.       – Его дневник. Вы были правы тогда...       Разговор внезапно замер, будто кто-то чужой вошел и встал за спиной. Ветер зашумел в тополях, холодные тени пробежали по комнате, игравший солнечными зайчиками свет застыл, как в больничной палате. Кончиками пальцев я почувствовала, что мне нужно идти.       – Ну, рада за вас, – сказала я вставая.       – Спасибо, что зашли, – улыбнулся он.       Мы тепло распрощались, и меня просили заглядывать на чай в любое время. Спускаясь по неровному тротуару, я зашагала прочь от старого дома, но смутное чувство незавершенности оставило мои мысли среди роз. Словно капризный ребенок, оно дергало за полы и требовало обернуться назад. Чего-то не хватало мне в этом счастливом солнечном доме, но было никак не вспомнить, чего именно.       «Вам нравятся розы?»       Я резко обернулась. Нет, это был не тот дом. Там, среди облаков розового, белого и багряного, уже не вышагивал призрак, что зябко кутался в серый плащ знойным летним днем. Он исчез, когда заделали дыру в ограде. Ушел, когда вымыли окна и повесили шторы. Растворился, когда засыпали гравием дорожки и поставили качели.       Скрипнула калитка, были сказаны последние слова, промелькнули прощальные улыбки, и вместе со мной он оставил старый дом, чтобы больше туда не вернуться.