Не отобрать (полностью твоё)

      Ты ощущаешь всем собой, как чувство мелькает между вами, правильное и сильное, просто в тот момент, когда вы поёте, когда он впервые на вашей партии смотрит тебе в глаза, а потом куда-то ниже, так, что ниже скатывается и сердце, бьётся везде, в каждой клеточке тела громче от волнения и сладости.       Когда вы уходите за кулисы, у тебя уже внутри такой раздрай чувств, что то чувство теряется, но Юнги подходит к тебе и просто обнимает, и тогда ваше чувство выходит на первый план снова, наслаждаясь своим триумфом, как артист, впервые собравший огромный стадион.       И когда ты шепчешь его имя, даже не ощущая, как движутся твои губы, это страшно. Но ты находишь силы, чтобы содрать наушник и обнять Юнги за шею в ответ, отдаться в эти руки, сильные и родные, разрешить себе прочувствовать всё ещё острее, быть ближе. То, как Юнги пахнет, необъяснимо влияет на тебя, тебе хорошо от его запаха, невозможно хорошо и от этого плохо. Ты чувствуешь, какой он мокрый, и у него есть какой-то свой запах, не запах пота, но запах тела, кожи, от которого кажется, что тебя сейчас затрясёт. Потому что чувствовать его так тесно, так по справедливости рядом, заставляет тебя так наслаждаться, и на секунду тебе кажется, что ты не удержишь себя в руках.       И Юнги понимает. Ты в этот момент настолько не сомневаешься в его чувствах (хотя не сомневаешься и в том, что его мысли рациональнее твоих во много раз), что страх стирается. Тебе хочется тереться о его шею своим носом и губами, хочется коснуться лица почти нестерпимо, и стать ближе телом, не через несколько слоёв ткани. Чтобы его тепло стало твоим.       — Дома, — говорит Юнги в ответ на твоё малейшее движение, в своей манере, ёмко и разумно, и тебя трясёт всё-таки, потому что в этот момент тебя ещё больше им накрывает из-за голоса, но тогда в тебе появляется и злость. Потому что «дома» не хочется.       Рукой Юнги с мягким нажимом проводит по твоей спине, ты чувствуешь, что он этим будто пытается успокоить. Знает, как ты мечешься внутри самого себя?       Он отстраняется, и когда ты его ещё и видишь, тебе приходится сделать несколько попыток, чтобы вдохнуть спокойно, без чувства, будто тебе сдавливает грудь.       Юнги твой, и по нему это так хорошо видно, даже не будто он открытая книга. Будто он открытая детская книжка с огромным шрифтом, для малышей, что только учатся читать.       — Хён, — произносишь ты, и собственный голос звучит неожиданно просяще, с ноткой нытья и желанием одобрения, ну, хотя бы последнее для тебя свойственно.       Юнги на тебя не смотрит.       Ты помнишь про «дома», но когда Юнги вертит в головой и натыкается взглядом на кого-то, а потом молча уходит в его сторону, внутри тебя просто что-то бешено ревёт от гнева.       К тебе подходит Чонгук, и ты даже не слышишь, что он говорит. Одного взгляда хватает, чтобы младший замолчал и позвал Тэхёна. Тот обхватывает твоё лицо руками и жмётся лбом ко лбу («я хотел бы, чтобы это был не он», — произносишь ты внутри себя с нажимом), а потом начинает гладить волосы, и шепчет.       — Чимин, я чувствую, ты злишься, но ты всегда расстраиваешься, если срываешься на кого-то. Пожалуйста, скажи, что мне сделать. Я могу просто обнять тебя или побыть рядом. Мы можем поехать в зал или студию.       — Студия.       Каждый слог истекает желчью, как истекают жиром прожаренные в масле стейки. Тебе становится гадко от того, как звучит твой голос.       Хорошо, пусть Юнги ждёт дома.       Сделаю ему назло.       Через несколько часов бесконечного отрабатывания танца становится и стыдно, и тяжко, и ты хочешь просто быть рядом с ним, и знаешь, что мог бы. Но предпочёл быть захваченным собственным гневом.       Ты плачешь там же, на полу студии, взрослый, потерянный в своих чувствах мужчина, от боязни, что теперь тебя отвергнут.       Тогда ты чувствовал между вами рокочущую, заряженную взаимность, а сейчас, один на один с собой, ты больше не веришь в это так сильно, не чувствуя ответного чувства, ответной к себе любви.       Пока он не заходит в зал и не опускается рядом с тобой на колено, и не тянет заплаканного к себе, с серьёзным и мягким лицом.       Для тебя уже не имеет значения: либо Юнги знает тебя так хорошо, либо Тэхён передал ему, что ты в студии.       Оказавшись в его объятиях второй раз за день, ты находишься всё ещё в эмоциональном раздрае, но теперь близость Юнги не вызывает отчаянной борьбы внутри себя, лишь надрывную от своей силы, но спокойную нежность. Успокоение отчаяния гадкого, прилипшего изнутри к стенкам сердца.       — Измучился..? — говорит Юнги тихо, и это правда, такая правда, что к тебе, только успокоившемуся, приходит желание снова заплакать. — Ну что бы изменили эти полчаса? А теперь сколько прошло, пять? — продолжает он, — Чимин-и, ты просто любишь выяснять отношения в общественных местах? Я пойму.       После его поддёвки и остальных его слов, таких правильных и, тебе кажется, немного ласковых, тебя прорывает.       Он слушает твои извинения и опускается на оба колена, приходится, когда пытаешься прижаться сильнее.       — Стыдно? — спрашивает Юнги, всё ещё отводя взгляд, даже теперь, когда вы прижаты почти теми же «лоб ко лбу».       — Я злился, — говоришь ты тихо. — Я так себя чувствовал, а ты сказал про этот дурацкий дом, а я думал, меня разорвёт сейчас...       — Хотел прямо там вместе разорваться?       Ты опять начинаешь злиться, потому что Юнги опять поддевает, и таким способом спорит, или что он сейчас делает, и господи, как же ты ненавидишь и любишь это в нём.       — Всё, — говорит Юнги твёрдо, но с нежностью вплетает свои пальцы в твои мокрые волосы и поглаживает затылок, — всё, чувствуй это снова, я тут.       Он разрешает тебе.       И ты смотришь ему в глаза, и он смотрит в твои, и вы молчите. А потом Юнги снова заговаривает.       — Честно говоря, я скучаю по тебе, — произносит он, и твои глаза просто выплёскивают слёзы в один миг, и это то мгновение, когда ты понимаешь, что это такое, когда тебя истинно разрывает.       Ты шепчешь в ответ:       — Но я забуду о тебе сейчас*.       А твой голос дрожит.       Юнги вытирает твои слёзы и улыбается, и ты едва видишь, потому что глаза заполняются новой мутной плёнкой, но его улыбка светом наполняет всего тебя, всё, что внутри разорвалось, каждая рана на сердце наполняется ласковым, тёплым светом, а потом Юнги целует тебя, совсем осторожно, но ты чувствуешь, что в этом нет страха. Только тот тёплый, золотистый свет, нежность, полностью твоя его нежность и полностью твоя его мягкость, полностью твоя его любовь, и из-за того, что всё его чувствуется твоим, ты чувствуешь и когда его губы начинают дрожать, в первую же секунду, и понимаешь, когда скатывается первая его слеза. И ты открываешь глаза, чтобы видеть, как он плачет, чтобы жадно отобрать его боль, отпуская его губы и целуя в ресницы и лоб.       И ты открываешь губы, чтобы сказать:       — Я люблю тебя, — так хорошо это осознавая, но не боясь тоже.       И, последнее, ты открываешь для Юнги свои объятия. Даёшь ему услышать стук твоего сердца, ощутить скольжение твоих пальцев сквозь его волосы и почувствовать себя просто твоим; и внять всем ласковым словам, которым ты теперь дал право звучать, и уже никогда не сможешь его у них отобрать. Как не можешь отобрать у Юнги право навсегда быть твоей любовью.