Ложка

— Давай закопаем её! — мальчик, казалось, всего пару лет назад появившийся в их доме, но уже полностью приспособленный, пихнул Дилюку в руки серебряную чайную ложку. — Зачем? — удивлённо спросил он, покрутив столовый прибор в руке, — Ты что, стащил её с обеденного стола?! Кэйа лишь хихикнул и загадочно улыбнулся. Под лучами весеннего солнца, пробивающихся сквозь окна комнаты, его кожа отливала приятным золотистым, длинные ресницы приковывали к себе внимание, и Дилюк невольно засмотрелся. А Кэйа это прекрасно понимал, но как ни в чём не бывало продолжал, подмигивая: — Как это заче-ем? Для потомков, конечно же! Ты только представь, как за вон тем деревцем — подросшим, не таким маленьким как сейчас, — какие-нибудь археологи через пять веков найдут эту ложку и поместят в музеи, назвав реликвией! Что ж, фантазии у этого паренька хоть отбавляй. Дилюк почесал затылок и задумался: узнай об этом отец, сколько времени они оба простояли бы в углу, думая над своим поведением? Или их слегка отругали б за украденную ложку, а над глупой детской затеей просто посмеялись? В любом случае назад пути не было, потому что Кэйа уже ведёт Дилюка к тому самому маленькому деревцу — сосенке, кажется. На улице дул прохладный ветерок, выбивая красные локоны из толстой косы, бережно заплетённой тем же человеком, что сейчас насмешливо улыбался и трепал чужие волосы ещё сильнее, вызывая то ли недовольство, то ли тихую радость — Дилюк сам не знал, только подставлялся под тёплую смуглую ладонь. Между тем Кэйа подвёл его ближе к сосне, отстраняя свои руки от волос, вызывая недовольный вздох со стороны. Несмотря на это с той же стороны послышалось спокойное: — Ямку копаешь ты, а ложку закапываю я. Отрицательная реакция и хмурое лицо не заставили себя долго ждать. — Эй, а почему это я копаю?! — Кэйа обиженно сложил руки на груди, — Тот факт, что ты на полгода меня старше, не даёт тебе право так мной распоряжаться. — Я и не распоряжаюсь! — возразил мальчик и отзеркалил движения брата, становясь напротив. Они с полминуты буравили друг друга тяжёлыми взглядами, но их терпения хватило ненадолго. Кэйа устало опустил голову, заставляя синие локоны спадать на лицо, и закрыл свой единственный глаз, не скрытый под повязкой. Дилюк, воспользовавшись моментом, бесстыдно заскользил взглядом по чужим чертам. Он давно перестал этого стыдиться, принимая как должное то, что чужие мальчишеские плечи, руки, изгибы тела — всё это выглядело безупречно (Дилюк считал, даже лучше, чем у девочек). А временами он должен был придумывать правдоподобные отмазки, чтобы объясниться перед своим братом или отцом, что его так привлекло в чужой определённой части тела. — Давай копать ямку и закапывать её вместе, — наконец подал голос Кэйа, рассматривая свои ботинки, упорно продолжая делать вид, будто не замечает на себе изучающего взгляда. Дилюк ничего не ответил, только взял брата за запястье и подвёл ближе к дереву, садясь на корточки и усаживая мальчика рядом с собой. В земле братья провозились на удивление не так уж и долго. Они выкопали ямку как можно глубже, в самый низ зарыли серебристую ложку и благополучно закопали, притоптав разрыхлённую землю. И на винокурню вернулись достаточно скоро; их поход туда и обратно, включая закапывание «реликвии», составил всего около пятнадцати минут, их даже не успели спохватиться. На порог они влетели, запыхавшиеся, с красными лицами: соревновались, кто быстрее добежит до дверей, и снова прибежали ровно вместе. Кэйа, обеими руками схватившись за чужую руку, буквально повиснув на ней, загнанно дышал. Счастливая улыбка озаряла его лицо, и он взглянул своим невозможно голубым глазом прямо в глаза Дилюку. Тот посмотрел в ответ, так же прерывисто дыша и улыбаясь во все тридцать два. И засмотрелся, потонул в этом глубоком омуте, забываясь. Задумался, вглядываясь в неспокойное море любимых глаз. Улыбка сама собой сползла с лица, хватка на руке ослабла, ноги стали ватными. И так всегда, как только удавалось вновь окунуться в эти бушующие воды, Дилюк словно выпадал из сего мира — что неудивительно. Сколько они так простояли, не знал никто из них, да и не задумывался; в глубокой синеве можно было отчётливо увидеть что-то тайное, скрытое под семью замками, и Дилюк с каждым разом, засматриваясь в эти глаза, всё чётче осознавал для себя: он узнает обо всех его секретах, даже самых маленьких и незначительных, заставит быть с ним честным и ничего от него не скрывать, даже если тот будет против. Дилюк быстро одёргивал себя, страшась подобных мыслей, но с каждым новом разом голубоватый глаз будто всё больше и больше заполнялся ложью, плещась за края, и это нервировало. Их затянувшиеся гляделки прервала Аделинда. Она, поклонившись, сообщила молодым господинам о грядущем ужине и поспешно удалилась, скрываясь где-то за углом второго этажа. И братья, будто только сейчас всё осознав, поспешно отвернулись друг от друга. Кэйа, смущённый донельзя, отлип от брата и прошёл вглубь дома. Грустный вздох, быстрый шаг, и его руку уже сжимала чужая бледная рука. И Дилюк, стойко выдерживая недоумённый взгляд, потянул брата на себя. В его голове крутилась лишь одна шальная мысль: целовать Кэйю так же приятно, как и Джинн? Тогда свой первый поцелуй Кэйа отдал именно ему. И никто за весь следующий вечер даже не вспомнил про серебряную ложку.

///

Странно, что Дилюк вспомнил о ней только сейчас. Рано утром, когда слуги только-только просыпаются и готовятся выполнять свою работу, когда на винокурне царит спокойная и тихая атмосфера, спустя двенадцать лет Дилюк вспоминает об этой чёртовой серебряной ложке. На улице дул такой же лёгкий ветерок, что и тогда — или это фантазия Дилюка, подкреплённая воспоминаниями детства? В любом случае думать об этом было уже неважно, ведь спустя столько лет он снова стоит перед этой сосной. Она действительно выросла необычайно высокой даже для подобных ей деревьев. Её листья тихо шелестели на ветру, ветки слегка покачивались, и сама она уже выглядела немолодо. Но кто знал, что она хранит в своих недрах целую историю? С лопатой в руках, с застывшем каменным выражением на лице, Дилюк принялся аккуратно раскапывать землю, стараясь не задеть ветвистые корни. Он потерял счёт времени, окончательно решив, что уже ничего не сможет найти, когда железо лопаты тихо звякнуло, стоило её с силой вогнать в землю. Мужчина опустился на корточки, разглядывая почву, выпрямился и принялся вскапывать место, откуда донёсся звук. На своё удивление он нашёл; вся в земле, ржавая, бывшая ранее серебряного цвета, ложка покоилась на его раскрытой ладони, навевая давно забытые, ушедшие в никуда воспоминания. Щёки залило едва заметным румянцем, улыбка сама собой появилась на лице — сколько бы Дилюк ни пытался вернуть самообладание, эмоции пришлись на редкость яркими. Ветер снова растрепал его огненные волосы, пряди лезли в лицо и мешались, но повзрослевший Рагнвиндр мог только тупо пялиться на предмет в своей руке, странно улыбаясь, забываясь. Крепко сжав реликвию, он наскоро засыпал землёй яму, захватил с собой лопату и как можно быстрее вернулся на винокурню. Нужно было кое-кому показать. На втором этаже всё так же царил мрак и тишина, только тихий стук каблуков отскакивал эхом от стен. Улыбающийся Дилюк осторожно открыл дверь в свою комнату, кинув быстрый взгляд на кровать, задерживая его на одном определённом человеке. Там, натягивая рубашку на себя, полусидел-полулежал Кэйа. Увидев вошедшего в спальню, он слегка улыбнулся, приспустил рубашку с одной стороны и провёл кончиками пальцев вдоль шеи, демонстрируя расцветавшие красные отметины и укусы. Перед таким Кэйей Дилюк никогда не мог устоять — что тогда, что сейчас. Он лишь прикрыл глаза, отгоняя непрошеные воспоминания минувшей ночи, и подошёл к кровати, садясь на самый край. Мягкий поцелуй пришёлся в стремительно краснеющую щёку, после чего, раскрыв ладонь, Дилюк продемонстрировал итог своих археологических раскопок. Кэйа удивлённо вскинул брови и застыл, уставившись на протянутую руку, облачённую в кожаную перчатку. Послышался лёгкий смешок. — Это то, о чём я думаю? — неопределённо спросил Кэйа, осторожно взяв в пальцы ложку, покрутив её перед глазами, — Та самая? Дилюк кивнул. На его лице всё ещё играла улыбка, и Кэйа, положив ладонь на щёку, провёл по ней большим пальцем, заставляя посмотреть в свои глаза. Пришлось повиноваться; знакомое тянущее в Бездну море, до невозможного глубокое, отдающее синевой, и бушующий шторм на поверхности — ему всегда было интересно, как эти глаза могут вмещать в себя столько? Дилюк посмотрел ниже, пробегаясь взглядом по еле скрытым воротником рубашки плечам, ключицам, задержал взгляд на своих собственных отметинах. Сверху послышался смешок, ладонь с щеки переместилась на затылок, зарываясь в красные волосы, ероша их, чуть надавливая. Взгляд метнулся от шеи к лицу — без повязки. — Помнишь, что ещё было в тот день? — не прекращая смотреть прямо в алые глаза напротив, тихо спросил Кэйа. Дилюк вздохнул и прикрыл глаза. Невозможно было устоять перед Кэйей в общем, он давно понял это для себя. Может, раньше он стыдился и опасался подобных мыслей, но сейчас? Когда эти недавно лживые глаза смотрят на него с глубочайшей чистотой, с искренней любовью; когда эти смуглые ладони зарываются в его волосы, создавая странный контраст; когда он тонет в чужих объятиях, будто это единственное его спасение — как этого можно стыдиться и опасаться? В Каэнри’ах все были такие: загадочные, непостижимые, но одновременно такие близкие и родные? Или это одному конкретному брату так повезло? — Конечно. Дилюк понимал, к чему он клонит. Не тупой; да только по настойчивой ладони на своём затылке можно было обо всём понять! Но Рагнвиндр за столько лет, прожитых вместе и порознь, умел читать его всего вдоль и поперёк. Теперь уже ничего не могло сбегать от его взгляда. Слегка прикушенная губа, проницательный взгляд одного — двух, — синих глаз, тяжёлое обрывистое дыхание. Очередной томный выдох, и Кэйа тихонько прошептал: — Не хочешь повторить? Сердце забилось в бешеном ритме, словно они целуются впервые — прям как тогда. Дилюк, приблизившись к его лицу максимально близко, оставляя считанные миллиметры между, легко коснулся чужих сухих губ своими. Не первый и не последний их поцелуй, но такой нежный, такой чувственный, что Дилюк каждый раз невольно понимал: он пропал. Из этого глубокого омута не было выхода, и не то чтобы он его искал. С каждой новой минутой, проведённой рядом с Кэйей, с каждым новым его касанием, Дилюк буквально терял голову, ныряя глубже, с головой, отдалённо понимая, что никому не отдаст его. Не позволит. Не позволит ему снова исчезнуть, не позволит уйти, не позволит снова оставить его одного на произвол судьбы и сам не позволит себе оставить его одного. Как в старой сказке о связанных душах, которые перед сном им читал Крепус, их история драматична и по-своему очаровательна. И ложка — лишь её небольшая часть.