die Sucht

Зима. Ночь января. В пыльном уголке до жути маленькой комнаты со стенами, по словам Эрена, цвета блевотины на подоконник грязного окна упёрся парень лет восемнадцати. Болезненная бледность его сгорбившегося облика и недостаток света в сущей сырости – картина не то чтобы сердцу мила, просто не фальшивая. Изо рта стоящего выходит пар. Из открытой форточки – дым. Стоящий – Эрен. Курит. В который раз тяжело дышится. Может, вновь простудился. А может, воздух не воспринимается больше, как что-то стоящее, и нужен дым. Вязкий, оставляющий за собой выдающийся особой горечью привкус во рту. Как раз то, что сейчас, в два часа ночи, нужно привыкшему к никотину Эрену. А может, и привык он вовсе не к нему. Когда он был маленьким, Зик часто курил. И младший всегда пристально наблюдал, как у старшего одна сигарета чередует другую. Как ловко пальцы, некоторые фаланги которых перевязанны какой-то непримечательной тряпкой, перебирали целую пачку в поисках лучшей сигареты так же, как скрипач струнами – в поисках лучшей ноты. Лучшая сигарета и лучшая нота ведь бывают только раз в жизни. Дальше ты либо пытаешься найти подобную, найти замену, либо волшебным образом заставишь новый вкус подражать старому. И знаешь же, слабоумный, что уже такого рода кайфа не получишь. Знаешь, но наивно веришь в совершенно иной исход событий. Слепой котёнок. Маленький Эрен частенько представлял себе, как однажды сжимающее всё внутри густое серое облако заполнит самые дальние в душе его углы, что не в силах заполнить ни одна эмоция, ни одно чувство, а человеку и вовсе пытаться задеть это место не стоит. Не получится потому что. На деле же и дым не способен. Никто не знает, почему люди чувствуют себя полноценно после того, как докуривают очередную сигарету, всё равно потом проклиная её. Всю свою жизнь Зик прожил за счёт церемонии вкуса дорогого табака в горле, где давным-давно застряли тысячи жалких и никому не сдавшихся слов, наболевших ругательств. И почему только в голову взбрело называть эту гадость церемонией. Что же старший в итоге имел? Долговечную усталость, больные лёгкие и душу потрёпанную, как кусок зелёной ткани, которую часто мокрой и холодной прикладывал ко лбу Эрена, чтобы тот чувствовал себя лучше во время простуды. * "— Я говорил тебе куртку зимнюю купить, а ты на что деньги потратил?" – старые слова Зика уже, считай, почти как хлам. Почему-то вспомнились, когда сигарета по счёту, наверное, четвёртая, погасла, так и не коснувшись горелой частью пальцев, которые намертво её скрепили, будто пленили. Эрен хмыкнул. Он надеялся, что хоть одна из них обожжёт ему костлявые ненавистные руки. Зик научил мальчика всему, что сам себе придумал. Каждая новая неудача, например, равнялась одной сигарете, обязательно выкуреной больше, чем до половины. Так и сказал ему, а курить всё равно запрещал. "— Иди уроки учи. Что там у тебя, алгебра?" – отмахнулся когда-то. — Как же ты меня заебал, – коротко, но агрессивно огрызнулся Эрен в ответ неугомонным воспоминаниям. Парень вытянул новую когда-то промокшую на улице под снегом сигарету, до этого поочередно проводя пальцем по каждой из них в разорванной упаковке, выбирая далеко не лучшую, а самую сухую. Зажжётся ли? Эрен пошире открыл окно. Ветер со снегом перемешались и бесстыже влетели внутрь, путая волосы, казалось, длиною в жизнь. Последний раз парень отрезал их в возрасте двенадцати лет, когда Зик, бородатая двадцатитрёхлетняя зануда, заставил примеры решать, вместо поиска нычки с папиросами в отцовском доме. Длиною в жизнь у Эрена разве что привязанность. Зажглась сигарета. — Одна неудача равняется одной выкуреной, – продолжил тихо злиться Эрен. На себя или на кучку свёрнутого в некачественную бумагу табака, неизвестно. Эрен считал, что едкий дым – сейчас его лучший друг – всегда с некой нежностью за собой всё живое на пути в лёгкие уносит, придаёт той важности существованию, которую должен был придать второй человек. Романтизация. Никакой важности. Только в воздухе парящие пыль, паутина и о любви несказанное, что едва осталось в прошлом. * — Это шестая, – Эрен считал все свои нерешённые за день проблемы. Даже если таким образом возможно умереть, всё равно считает, что лучше уж от табака, чем просто убить себя тем дробовиком, который так и остался лежать под столом после случая с Райнером. * Откуда Райнер взял дробовик – не столь важно. Куда важнее то, почему никого не было рядом, когда тот положил оружие на пол вертикально, уселся на старый маленький стульчик с четырьмя неровными между собой ножками и, раскрыв рот как можно шире, сунул дуло к нёбу. Выстрелил без колебаний. Ни записок, ни прощаний. * Живём в мире, где люди с суицидальными склонностями умирают сразу. Не подумав о том, будет ли кто-то страдать. Потому что страдать-то, им кажется, некому. Все, кто мог бы скорбить, умерли той же смертью. От собственных рук. Не ища ни поддержки, ни надежды. Просто умерли. Так умер и Бертольд – самый близкий человек для покойного Райнера. Так умер и Зик – самый близкий человек для ещё живого Эрена. За кем? А чёрт его знает. Эрена раздражает этот вопрос. Эрена всё раздражает с тех пор. Каждая смерть провоцирует только новую. * Всё в этом дьявольском доме напоминало о старшем Йегере. Начиная лампочкой, что он не докрутил, и заканчивая огромным плакатом на всю стену с какими-то потными металлистами. "— У тебя идиотское мировоззрение, Зик. Нафиг это здесь? Не забывай, где живёшь, братик. Твоего тут нет ничего" – сказал ему Эрен, а недельку спустя, как иронично, начал слушать металл. — Идиот, ты оставил после себя ошибку в разы больше, чем плакат на всю стену, – и скалился так нехорошо, обнажая алые дёсна. Почему-то не договорил. * Человека нет уже будто вечность, а ты до сих пор не знаешь, куда деть его тупую лампочку, что никаким образом не освещала комнату, а делала из неё морское судно. И куда деть его тупые плакаты, один из которых выедает всё живое и сворачивает так же сильно, как бумага курево. Человека нет, а ты одежду его стирать боишься, потому что запаха на этой поношенной ткани и без того ничтожно мало. Человека нет, а ты каждый раз как впервые ждёшь момента через весь дом на порог заорать: "Пиздец, я думал, что ты уже не вернёшься. Ты что, тридцать раз по дороге умер и воскрес? Ладно, покажи, чё прикупил". Человека нет, а ты до сих пор по нему сохнешь, как алоэ на этом гнилом подоконнике, и ругаешь себя за то, что любовь моральным принципам не подчиняется. Человека нет, а есть ты. Ты есть. А его нет. * Зима – это то время года, которое оголяет не только деревья, а и человеческие души. Когда люди дабы получить капельку внимания специально будут ходить в лёгкой одежде, а потом ныть при любимом человеке, что заболели. Именно поэтому, чёрт возьми, Эрен куртку и не покупал. Это то время года, когда он проклинает снег за то, что Зик на асфальт упал, а не на сугроб. Это то время года, когда счастливы все. Все, кроме Эрена. * Курить – отнюдь не круто. Не круто иметь проблем больше, чем сигарет в осточертевшей пачке. Эрен берёт дробовик в руки. Садится на кровать, аж та заскрипела. И оружие стоит вертикально, и рот открыт шире некуда. — Твоя главная ошибка – живой я, – сказал судорожно и легкомысленно выстрелил. Так и гниёт мёртвое тело, пока его не найдёт какой-нибудь слабонервный и не застрелится сам. Не хочется, чтобы за ним умер кто-нибудь ещё. Но ещё больше героем быть не хочется.