horns

О том, что у них наконец-то есть зацепка, Варка торжественно объявляет всего на вторые сутки после грандиозно провального успеха Люмин в отеле. Кажется, до того как связь с жучком по необъяснимым причинам прервалась (эти штуки часто выходят из строя), Тарталья успевает обронить что-то важное. Кажется, у него где-то с кем-то назначена встреча. Кажется, его на ней даже можно взять. Люмин не вникает: у неё полным ходом подготовка к первому профтесту, и лучше бы ей его не завалить, иначе с должностью оперативника можно попрощаться. Зубрёжкой и тренировками она оправдывает одно простое нежелание вспоминать ту операцию чаще, чем стоило бы. Варка лично отсыпал ей благодарностей — а потом усадил за методичку, спасибо ему большое. О том, что у Люмин с её целью был, как сказано в этой самой методичке, «нежелательный контакт», она предпочитает не думать. Тем более что об этом так никто и не узнаёт. Главным на операцию в этот раз ставят Альбедо — методом исключения, он просто ещё не успел засветиться и ему не ломали нос. Люмин на вечеринку никто не зовёт, но ей и так не до этого. Хотя утереть Тарталье нос ещё разок… Но он — опять — справляется с этим первый. В свой единственный выходной, когда Люмин пытается бороться с усталостью вливанием в себя тройной дозы кофеина, в дверь стучат. У себя она никого не ждёт — поэтому первой мыслью становится схватиться за перцовый баллончик, а только потом уже заглянуть в дверной глазок. Лестничная клетка перед её квартирой пуста, а на грязном коврике покоится букетик ромашек. Люмин открывает дверь, не столько насторожённая, сколько сбитая с толку. Прислушивается: на лестнице не слышно шагов, лифт молчит, пытаться догнать призрачного курьера бессмысленно. Ничего не остаётся, кроме как поднять чёртовы ромашки и про себя взмолиться: «Только не ты, ну пожалуйста». Круг общения у Люмин до неприличия узкий. И она, к несчастью, знает только одного человека, который мог бы молча прислать ей цветы. Впрочем, «молча» — громко сказано. На пол падает маленькая коробочка, и Люмин, здраво рассудив, что бомбу в такой не спрячешь, наклоняется и поддевает крышку. Первое, что она видит, — её собственный жучок, ровно два дня назад оставленный в номере отеля на одиннадцатом этаже. — Засранец, — шипит Люмин, захлопывая дверь в квартиру. Удивлена ли она? Нет, уже не очень. Жучок придавливает собой миниатюрную записку. Лёгким, косым почерком в ней начиркано всего две строки: «Мой кошелёк, серьёзно? Хотел вернуть и туфли тоже, но они не влезли в такую маленькую коробку. Ещё увидимся! Т.» — Т — от слова «тупица», видимо, — злобно бурчит Люмин. — Нашёлся тут романтик. Спасибо ещё, что лично не вернул! — кричит она в уже закрытую дверь. Ромашки она разглядывает долго, прежде чем всё-таки сдаться и оставить их в стакане на кухне. Будь это букет из сто одной алой розы, она бы тут же отправила их в мусорное ведро, а ромашки… что ж, это даже мило. Прежде чем Люмин напоминает себе, что к Тарталье применимо что угодно (глупо, плохо, отвратительно, пиздецово), но никак не «мило», она уже ловит себя на том, что улыбается. Остаток выходного Люмин тратит на то, что периодически разглядывает то злосчастные ромашки, то выключенный жучок. Технических знаний ей хватает, чтобы понять: обезврежен он вполне умело, так, что в управлении даже не поймёшь, что он вышел из строя с чьей-то помощью, а не сам по себе. Интересно, сколько времени у Тартальи ушло, чтобы его найти? И что важнее — чтобы найти адрес её квартиры? От мысли о том, что Тарталья может в любой момент заявиться к ней в гости самостоятельно, становится не по себе. Она и становится решающей: послав всё к чёрту, Люмин достаёт телефон и строчит короткое: «Тусовка на неделе ещё в силе? Я хочу с вами». Не проходит и получаса, как Альбедо ей перезванивает. — Я не могу, — сходу говорит он деликатным, извиняющимся тоном. — Кэйа предлагал в самом начале, я отказался. Ты засветилась, для тебя это слишком опасно. Люмин закатывает глаза. В поле зрения опять попадаются ромашки. Наверное, ставить их на самом видном месте в тесной квартирке всё-таки не лучшая идея. Ладно, попробуем по-другому. — Ал, послушай, — мягко начинает она. — Я бы сама не попросилась, на носу чёртов экзамен. Но у меня есть основания полагать, что вся операция может быть скомпрометирована. Понимаешь? Альбедо задумчиво молчит. — Что за основания? — Весомые, — чуть резче, чем требуется в разговоре с Альбедо, отрезает Люмин. — Я просто… чувствую. Сам подумай: жучок вышел из строя, а как раз перед этим вы успели подслушать и дату, и место встречи? Тянет на подсадную утку, не думаешь? — Люмин, — вздыхает Альбедо, — говорить о таких вещах по телефону… — Ты же сам мне позвонил! — Писать ещё опаснее, — по голосу он как будто где-то в метро, так что Люмин с ним решительно не согласна. — Ладно, допустим, я в чём-то с тобой согласен. — Конечно. Потому что я права. — Тогда проще отменить всю операцию. — Что? Нет! — Люмин округляет глаза. — Нет, Ал, послушай! Отменять нельзя, кто знает, когда представится другая возможность? Просто я должна там быть. — Тебе опасно… — Мне как раз безопаснее всех. Он знает меня в лицо, так? Значит, я его отвлеку. Если это засада — он будет ждать весь ваш отряд, чтобы переломать носы всем, у кого они ещё есть, — в динамике слышится сдавленное хмыканье. — Моё появление не собьёт его с толку, он знает, он рассчитывает, что я тоже там буду. — Тогда вдвойне глупо отправлять тебя прямо в осиное гнездо, не думаешь? Люмин фыркает: то ещё осиное гнездо, да уж. Она почти начинает жалеть, что на этот раз главным будет Альбедо — Кэйа поиронизировал бы, но согласился, Дилюк взял, лишь бы избавиться от её болтовни, даже Венти (хотя белая шляпка ни разу не участвовал в полевых операциях, фургончики управления не в счёт) — даже тот позволил бы ей пойти, просто потому что это весело. Альбедо будет ещё месяц взвешивать все «за» и «против», а там и операция закончится. Очередным провалом, потому что если это не ловушка, то что тогда, блин, ещё. — Я смогу его уболтать, — уверенно заявляет она. — Я ему понравилась. — Он флиртовал с тобой, чтобы убедиться, что ты шпионка. «А потом чуть не оттрахал в собственном номере», — весело вспоминает Люмин. Только из этой благой цели, разумеется, вдруг она и в себя жучок запихнула. В рот, например, он ведь так старался там всё обыскать… Или в места поинтереснее… Люмин резко встряхивает головой. Фу. — Ал, — она подключает жалобный голос: аргументация не помогла, пойдём другим путём, — я тут скоро на стенку полезу, если продолжу штудировать методичку. Дай мне шанс! Я покручусь рядом, просто чтобы отвлечь, а там вы просто его повяжете, и дело с концом. Он даже дотронуться до меня не успеет! А если успеет — очень сильно пожалеет. Альбедо медлит с ответом. В динамике слышится нарастающий гул: кажется, приехал его поезд. — Чёрт возьми, ладно, — наконец вздыхает он. — Только не высовывайся, не действуй по своему… — голос тонет в грохоте состава, — …отправлю тебя домой, если… — о нет, снова, — без особой необходимости! — Ты чудо, — с улыбкой щебечет Люмин и отключается раньше, чем Альбедо успевает передумать. Через минуту на телефон приходит многозначительное: «Если что-то пойдёт не так…» «Ты меня убьёшь, поняла», — отвечает Люмин. И только блокируя телефон, перестаёт улыбаться. Проклятье. Снова надевать каблуки?..

~

— Снова надела каблуки, — не без удовольствия подмечает Тарталья ещё неделей позже. Люмин косится на него как раз-таки без удовольствия и сдувает с лица прядь волос. На этот раз денег на салон она не пожалела (пусть только попробует придраться к её внешнему виду!), но пару локонов из завивки ей выпустили — весёлая девушка, делавшая ей укладку, сказала, что это придаёт ей «кокетливый вид». Кокетничать Люмин не собирается, с Тартальей у неё разговор будет короткий. Сначала каблуком между ног, потом перцовым баллончиком в лицо. Тем не менее когда он без труда замечает её в толпе любителей искусства (в этот раз это выставка итальянской художницы, ну не мог он объявиться не в таком банальном месте), Люмин не делает ни того, ни другого. Только страшно хмурясь, бросает себе за спину: — Сегодня я их не потеряю, не переживай. У неё даже выходит притвориться, что вон тот фонтанчик с сырным фондю её интересует намного больше Тартальи — потому что он настигает её через два шага. — Не убегай так быстро, — вкрадчивый голос лезет в самые уши, он берёт её за локоть — недостаточно сильно, но достаточно уверенно. Въехать бы ему этим локтем… по тому самому. — В прошлый раз мы даже толком не поговорили. — О, ты был слишком занят, — Люмин оглядывается через плечо, кротко улыбается, — сначала искал жучок у меня в платье, а потом таскал по всему номеру. Пользуясь их близостью, она изучает его лицо. Тот факт, что на Тарталье приличный слой штукатурки, хорошо маскирующий его синяк после свидания с прикладом, её несказанно радует. А вот разбитую губу тоналкой не замажешь — он до сих пор улыбается как-то криво. — Я извинился, — Тарталья поднимает бровь, — даже прислал цветы. Кстати, я не ошибся адресом? Было бы неловко. На секунду Люмин хочется наивно округлить глаза: какие цветы? — Какие цветы? — эхом переспрашивает Альбедо в наушнике. — Он прислал тебе цветы? «Говорила же, что понравилась», — мысленно хмыкает Люмин. Насколько она знает, Альбедо сейчас во главе снайперского отряда обозревает всю галерею из прицела с крыши соседнего здания, но врываться внутрь они что-то не спешат: ждут, пока Тарталья попытается совершить что-нибудь… криминальное. Тогда, и только тогда его можно будет арестовать, иначе у управления просто недостанет обвинений. Тарталью с лёгкостью отмажет адвокат, а им прилетит по первое число — сначала от суда, потом от Варки. Нет, его надо брать на горячем. В голове у Люмин хихикает маленький Кэйа: брать «на горячем» надо было, когда он распластал её по кровати в номере… Ой, что-то слишком часто она думает об этом эпизоде. — Адресом ты не ошибся, — наконец признаёт она, сознавая, что пауза слишком затянулась. — А вот я ошиблась. Решила, что это явно не мне, так что выбросила. Прости, я с самого утра не ела, так что если позволишь… Но добраться до сырного фондю ей сегодня явно не дадут. — Брускетту и бокал шампанского для дамы, пожалуйста, — бросает Тарталья официанту, походя уже настойчиво разворачивая её лицом к себе. Люмин мрачно окидывает его взглядом. — Ты же и на этот раз не одна, да? В жизни не поверю, что ты по мне соскучилась. — Дался ты мне, — усмехается Люмин. — Нет, я просто очень люблю творчество Карлони. — Ты хоть знаешь, кто это, или просто табличку на входе прочитала? — Фламиния Карлони, — с прежней улыбкой пожимает плечами Люмин, — тридцать семь лет, художница из Рима. Пишет маслом, говорит, что любит «coiffer la pate», как выражаются итальянцы. Вдохновляется Бэнкси, да Винчи, Рафаэлем, Караваджо. Кстати, ты знал, что для своего «Воскрешения Лазаря» Караваджо угрожал натурщикам ножом? А его самого однажды даже обвинили в уби… — Достаточно, — смеётся Тарталья, — я уже сражён наповал. Люмин пользуется моментом, чтобы высвободить из хватки свой локоть. Всё это она сегодня прочитала в Википедии, сидя на трёхчасовой укладке в салоне, но Тарталье знать ни к чему. — Ты отвлекаешь его как-то слишком активно, — вздыхает Альбедо со своей крыши. — Он должен вывести нас на того, с кем у него встреча, а не флиртовать с моим агентом. Люмин улыбается, радуясь, как ревниво звучит это «с моим агентом». Альбедо от всего этого явно не в восторге — это он ещё про ромашки не знает… А нет, уже знает. У неё другая проблема: она бы и рада отослать Тарталью прочь, но теперь от его компании избавиться будет не так легко. Официант наконец приносит шампанское и брускетту, и Тарталья с галантным полупоклоном протягивает ей поднос. Люмин смотрит с сомнением, но наконец бормочет: — Может, на пьяную голову тебя выносить будет легче, — и залпом опрокидывает в себя бокал. Легче не становится. — Скоро начнётся аукцион, — говорит Альбедо, — в программе заявлено в восемь, на моих часах без пяти. Попробуй отвлечь его этим. Уйдёшь, пока он будет занят, а дальше мы сами. Тарталья следит за ней с очаровательной улыбкой. — Не надо лезть тебе в волосы, чтобы заметить, как ты выслушиваешь инструкции от начальства, — доверительно делится он. — Взгляд сразу становится осмысленным. Мой тебе совет, маленькая шпионка: прячь эмоции. Потому что мне хорошо видно и то… — он вдруг наклоняется к ней совсем близко, так, что кожу обдаёт дыханием, — …как ты смотришь на мои губы. Ох и договорится он у неё. Люмин делает шаг назад. Каблуки резво цокают об пол. — Любуюсь на то, как они у тебя подпорчены, — своим лучшим саркастичным тоном роняет она. — Мой тебе совет, маленький придурок: перестань думать, что весь мир вертится вокруг тебя. Люмин не знает, как у неё с пунктами «отвлечь» и «понравиться», но вот с пунктом «выбеситься» она справляется очень и очень хорошо. Она точно всю последнюю неделю дни считала до этой выставки?.. Потому что на расстоянии Тарталья, может, и ничего, а вот вблизи он не доведёт до ручки только мёртвого. Но главного она добивается: Тарталья теряется, и это позволяет ей уйти. Она запирается в туалете, пару минут просто буравит взглядом закрытую кабинку, а потом выходит и брызгает холодной водой в лицо — аккуратно, не то салонный макияж потечёт, и будет обидно. Такой выхоленной светской красавицей Люмин давно себя не видела. Она до сих пор гадает, нравится она себе или нет. Вот Тарталье, видимо, очень даже. — Альбедо, — в туалете никого нет, но Люмин всё равно говорит шёпотом, — он меня достал. В наушнике слышится смешок, плохо маскируемый кашлем: — Ты сама сюда просилась. — Я начинаю думать, что это было плохой идеей, — откровенно делится Люмин. — Он увидел меня и знает, что я не одна. А значит, сегодня он хороший мальчик, никаких противозаконных сделок. И как я сразу не подумала?.. — Мы оба не подумали, — вздыхает Альбедо. — Пока что просто следи за ним. Издалека, не приближаясь. Не давай поводов себя уболтать, но из виду не выпускай. — Как прикажешь это делать, если он постоянно пытается меня облапать? Альбедо уже неприкрыто хмыкает: — Ты знала, на что подписывалась. Мне начинает казаться, что он тебе просто нравится. Люмин не отвечает — слишком недоверчиво щурится на саму себя в отражении. Нравится? Этот… этот? Да ни в жизнь. Альбедо — да, Альбедо ей нравится. Кэйа — если терпеть его поддёвки ниже пояса, он тоже ничего. Даже Дилюку сломанный нос вполне идёт, с ним только лучше становится. А Тарталья… — Если я хоть на долю процента прав, — продолжает Альбедо, — посылать тебя сюда было большой ошибкой. — Ты знал, на что подписывался, — копирует его тон Люмин. И выходит из туалета. Аукцион уже начался, и Тартальи нигде не видно: возможно, как раз сейчас он разживается парой картин обнажённых женщин для своего Ужасно Злодейского Кабинета. Вот именно, он злодей, напоминает себе Люмин, в этом бульварном романе он плохой парень, а она хорошая девочка. Мысленно она пробегается по строчкам из его досье в управлении — и только убедившись, что с таким послужным списком Альбедо неправ даже на свою долю процента, позволяет себе расслабиться. Осторожно заглянув в зал аукциона и убедившись, что злодейская рыжая макушка маячит в первых рядах, Люмин возвращается в зал. Наверное, ещё с час она крадёт у официантов бокалы шампанского и рассматривает выставочную коллекцию — а потом аукцион заканчивается, и светская толпа снова чинно разбредается по залу. У Тартальи уходит ещё добрых полчаса, прежде чем он снова берёт её в оборот. Только сейчас Люмин в полной мере понимает, что он за фигура: с ним одновременно разговаривает столько богатых и важных людей, что на их общие деньги, наверное, можно спасти всю планету от глобального потепления. А он не просто замечательно держится, но ещё и умудряется раздавать улыбки, заключать соглашения (к сожалению, законные) и постоянно находить её взглядом. Интересно, откуда у него вообще столько денег? Папочкино состояние? Люмин что-то не помнит его в списках Forbes. Наконец Тарталья заканчивает со своими невероятно важными делами. И, разумеется, идёт прямо к ней. — Итак, — почти с сожалением замечает он, — вечер скоро закончится, а в моих вещах всё ещё нет жучков, на моём теле всё ещё нет синяков, а на моих руках всё ещё нет наручников. Тебе и правда нравится итальянская живопись? — Вполне безобидно, скажи? — хмыкает Люмин. Знает же, мудак упрямый, что управление не сможет его взять, пока не поймает на живца. — Мне уже начинает казаться, что ты просто наговорил в жучок всякого бреда, чтобы выманить меня на свидание. — И ведь сработало, не так ли? — улыбается Тарталья. — Вообще-то сегодня я и правда не собирался злодействовать. Рад, что вы так дружно повелись. Сколько человек с тобой на этот раз? — Целый отряд, — стонет Альбедо в наушник. Дальше звук приглушён: кажется, он матерится. А слышать ругающегося Альбедо — редкий праздник. Они останавливаются у одной из картин. Люмин уже разглядывала её раньше: мужчина целует полуобнажённую девушку, на них красиво падает утренний свет. Они выглядят вполне себе умиротворённо — не то что взвинченная до предела Люмин. Тарталья перехватывает её взгляд. — Я могу тебе её купить, только скажи, — в великодушном порыве предлагает он. Люмин не выдерживает: прикрывает рот и смеётся, пока слёзы не выступают на глазах. Преступник предлагает ей на краденые (или фальшивые) деньги купить картину с голой парочкой — наверное, Люмин должна преисполниться благодарности, но она хохочет, заставляя остальных недоумённо оборачиваться ей вслед, и прерывается, только когда Тарталья вдруг берёт её за талию. — Выгляди поестественнее, — советует он шёпотом с лёгкой улыбкой. Люмин вдруг ослепляет вспышка фотоаппарата. Камеру на них наводит какая-то молоденькая журналистка с бейджем прессы на груди. Люмин, вопреки совету Тартальи, смотрит в объектив почти удивлённо: до неё как-то не вовремя доходит, что именно на таких выставках прессе и положено быть. И именно таких, как Тарталья, положено снимать. И будто мало ей факта, что её застукали в объятиях богатенького придурка — Тарталья, наклоняясь к ней, вдруг её целует. Прямо под новую вспышку. Люмин не отталкивает его и не врезает коленом по яйцам только по одной причине: она слишком шокирована. На поцелуй не получается даже ответить, а когда в голове наконец оформляется чёткое «Ударь его», Тарталья уже отстраняется. И рассматривает её… очень странным взглядом. — Каждый раз я думаю: как было бы здорово тебя целовать, если бы ты не собиралась сунуть меня за решётку, — вздыхает он. Этого Люмин уже не выдерживает. — Это же завтра будет на первой полосе, — в ужасе, ещё неокрепшим после поцелуя голосом, шепчет она. — Ты… какого хрена сейчас натворил? Тарталья поправляет галстук. Сорвать бы его и засунуть в рот вместо кляпа, чтобы не пытался приспособить его в другое место. — Обеспечил себе достойное прикрытие, — косо улыбается он. — Теперь придётся играть на публику хорошую девочку. Ты же не хочешь, чтобы к тебе возникли ненужные вопросы? — Ненужные вопросы ты мне только что обеспечил! — рявкает на него Люмин. Круто разворачивается на каблуках, чтобы заметить ту самую журналистку. — Вы ещё здесь? Может, и в спальню ко мне с объективом залезете? Насмерть перепуганная, та быстро скрывается в толпе. Люмин смотрит ей вслед с упавшим сердцем: стоило догнать, показать удостоверение из управления и конфисковать фотоаппарат. Вот только уже поздно. Да и удостоверения с собой всё равно нет: на операции под прикрытием такие вещи не таскают. — Проклятье, — напоследок выругивается она. — Люмин!.. Она вылетает из зала в туалет (кажется, скоро это станет её любимым местом), и Тарталья, хвала небесам, за ней не стремится. Не заботясь на этот раз о сохранности макияжа, плещет в пылающее жаром лицо водой, смотрит на себя в зеркало: опять позволила себя подловить, опять затормозила!.. Да что с ней творится? Она же… она же совсем не такая! А самое главное: на долю секунды, ту самую долю секунды, в которой наверняка прячется и доля процента Альбедо… ей понравилось. Понравилось целоваться с Тартальей посреди картинной галереи. Жуть просто. И только когда всё вокруг погружается в блаженную тишину, она слышит в наушнике осторожный голос Альбедо: — Он… только что поцеловал тебя на камеру?

~

Альбедо обещает разобраться — и он разбирается. Бравый отряд спецназа разворачивает журналистку прямо на выходе из галереи. Фотоаппарат изымают, не объясняя причин, только безукоризненно вежливый Альбедо, подкрепляя аргументы снайперкой за плечами, бросает себе за спину «Вопрос национальной безопасности», пока чистит карту памяти. Фотоаппарат возвращают, журналистка, растерянная и всё такая же перепуганная, уезжает на первом попавшемся такси, а Альбедо наконец позволяет себе выдохнуть. — Поезжай домой, — говорит он стоящей рядом Люмин. Летним вечером в одном платье не так уж и холодно, но кто-то из отряда всё равно набрасывает ей на плечи свою куртку. Люмин в принципе не возражает, но вид у неё на каблуках и в спецназовском гардеробе наверняка комичный. — Вся эта суматоха его наверняка только спугнула. В ближайшие дни он точно не высунется. — И это снова мой прокол, — мрачно отцеживает Люмин. Она не обвиняет никого, кроме себя: что ж, она ведь действительно рассчитывала на совершенно противоположный эффект. Но Тарталью, выйдя из туалета, она в зале так и не находит — Альбедо говорит, что он уехал ещё с полчаса назад, и приходится только принять очередное поражение. На этот раз его упустила она. — Не подумай, что я тебя виню, — мягко начинает Альбедо материнским тоном, — но… тебе не кажется, что с ним всё зашло слишком далеко? Люмин просто смотрит ему в глаза. Кажется. А что она может поделать? — Ладно, — она переступает с ноги на ногу. Очередные новые туфли уже натёрли ей мозоли, шампанское заставляет тени вокруг мягко подрагивать. На сегодня с неё, наверное, хватит. — Поеду домой. Высплюсь. Извини, что… так вышло. Альбедо оглядывает своих людей: десять человек с оружием наперевес и в униформе управления на выходе из галереи. Предполагалось, что Тарталью они должны взять… а не позволять ему целоваться с одним из агентов у всех на виду. — Я никому не скажу, что произошло, — обещает Альбедо, — просто… будь осторожна. Его «будь осторожна» — это не забота и не подтрунивание, это приказ. Люмин воинственно кивает. Она будет, ещё как. — Спасибо, — наконец отделывается она, — спокойной ночи. В такси она радуется уже тому факту, что на этот раз обувь хотя бы при ней. С непроницаемым лицом, не позволяя себе ни о чём думать, она добирается до квартиры, сбрасывает одну половину месячной зарплаты прямо на пол и смывает с лица вторую. Сил на человеческий душ уже не остаётся, но Люмин заставляет себя встать под холодную воду — надеется, что это приведёт в чувство. Не приводит. Воспоминания о разбитых губах (на которые она и правда смотрела чуть чаще, чем просто чтобы позлорадствовать) так легко не смываются. Выходя из душа, Люмин долго смотрит на букетик ромашек. Наконец протягивает руку, чтобы выбросить их от греха подальше, но отвлекает вибрация на телефоне. Всего одно сообщение — номер скрыт. «Ты не спрашиваешь, откуда у меня твой телефон, а я перестаю вести себя как полный придурок, идёт?» Люмин так и застывает над экраном. Да как он вообще смеет к ней лезть? Падая на кровать, она отпечатывает гневное: «Встречное условие: я тебя блокирую, а ты находишь себе другой объект для публичных поцелуев». Мысль о том, что вряд ли у Тартальи один телефонный номер, вызывает у неё только злобный зубовный скрежет. Ну почему? На кой она ему сдалась? Из-за него она и проваливает свои полевые операции — которые, если они не касаются Тартальи, между прочим, проходят вполне себе успешно. Отвечает Тарталья не сразу. «Во-первых, у меня несколько номеров. (ну да, она и не сомневалась) Во-вторых, я хочу извиниться. Как нормальный человек, а не как преступник, за которым ты гоняешься. У меня такое чувство, словно мы не с того начали, и… в общем, я хочу всё исправить». Пока Люмин раздумывает, какое из этих четырёх предложений раскритиковать в первую очередь, Тарталья дописывает ещё одно — на этот раз короткое. «Я приглашаю тебя на свидание». Вот здесь уже Люмин не выдерживает: сдавленно смеётся в подушку, фыркая от попадающих в нос перьев. — Придурок, — задыхаясь от хохота, бормочет себе под нос, — вот же придурок!.. Свидание с человеком, которого ей положено засадить в тюрьму до конца жизни? Конечно, почему бы и нет? В конце концов, он ещё недостаточно операций ей пустил по пизде, давайте теперь сделаем это тенденцией! Но когда первый приступ веселья проходит, Люмин задумывается. Ему выгодно держать шпионку под рукой — он будет в курсе каждой облавы, которая на него готовится, потому что он думает, что раскусывает её на раз-два. Ей выгодно постоянно быть рядом — она узнает как можно больше, а когда представится шанс… Это взаимо(не)выгодное сотрудничество, где каждый будет ждать от другого удар в спину. В управлении её за такое по головке не погладят. Значит, никто не должен знать. Люмин отписывает покладистое «Я подумаю» и, ставя телефон на беззвучный, с головой накрывается одеялом. Заснуть ещё долго не выходит: она прокручивает в голове все возможные сценарии. Вот она встречается с Тартальей, он её похищает и увозит в своё Ужасно Злодейское Логово, чтобы шантажировать управление. Вот об этом узнаёт Варка, или Дилюк, или Альбедо — и она прощается с карьерой. Вот Тарталья целует её в каком-нибудь кафе, а на следующее утро на первой полосе статья с заголовком «У самого завидного жениха города появилась новая пассия — оперативница из внешней разведки», и она снова прощается с карьерой. Это не свидание, это огромная порция осознанного риска. И Люмин на это пойдёт? Что ж, попытаться стоит. Если что, пистолет и наручники всегда при ней.