horns

К Тарталье в спальню Люмин возвращается без шампанского — к тому моменту, когда у неё выходит унять дрожь в конечностях, его в бутылке попросту не остаётся. Тарталья возвращает на законное место джинсы и стоит у окна, разглядывая вечерний сад — с него можно писать в картинную галерею полотно с названием «Точно не мудак». На звук приоткрывшейся двери он оборачивается, и Люмин устало кидает ему футболку. Голый торс сейчас будет только отвлекать. А ей нужно хотя бы попытаться удержать лицо. — Они взяли Скарамуччу, — без утаек, равнодушным тоном говорит она. — Можешь сказать мне, о чём ты думал, когда трепался направо и налево о том, что устраиваешь со мной свидания? Тарталья, который до этого имел наглость ей улыбаться, сдувается, как проколотый воздушный шарик. Футболку в руках комкает так растерянно, что на долю секунды Люмин даже становится его жаль: видеть Тарталью выбитым из равновесия дорогого стоит. А ещё её мнимое спокойствие катится ко всем чертям, и с тихим, даже почти виноватым «Прости» с его стороны она начинает кипятиться сильнее нагретого чайника. — «Прости», — передразнивает она с фальшивым смешком. — Мне грозит увольнение, придурок. Этого ты хотел добиться? Если у меня не будет полномочий тебя арестовать — можно спокойно трахаться со мной дальше? Тарталья делает к ней шаг, почти умоляюще тянет: — Люмин… — Боже, заткнись. Люмин обводит гневным взглядом спальню. Ни одной фотографии на полках, ни одной книги или любой другой личной вещи, в углу на комоде даже стоит табличка с паролем от Wi-Fi — конечно, чёрт возьми, стоило догадаться. Если бы она обратила на дом чуть больше внимания, чем на член его мнимого хозяина, она бы всё поняла и без расшаркиваний перед Кэйей. — Забавно, — ломающимся голосом говорит Тарталья, игнорируя её приказ заткнуться, и как раз ничего забавного в его выражении лица нет, — я собирался, когда ты вернёшься, сказать… Люмин поднимает бровь, потому что Тарталья запинается: — Что сказать? Что я у тебя в твоём подполье что-то вроде первого места в ТОПе личных достижений? «Смотрите, я склеил шпионку»? Может, нам ещё этот секс нотариально заверить, чтобы ты его в рамочку над кроватью повесил и хвастался всем, у кого язык плохо подве… — Сказать, что ты нравишься мне слишком сильно, чтобы я мог позволить тебе так подставиться. Тарталья смотрит на неё просто и серьёзно — и если это у него вместо признания в любви, то Люмин так и застывает с открытым ртом. Невероятно. И после того, как его длинный язык сотворил такое (во всех блядских смыслах), ему хватает наглости этим самым языком делать подобные заявления. — Но доверять мне до конца ты всё же не стал, да? — Люмин прислоняется к дверному косяку. Если Тарталья сделает к ней ещё шаг, она просто врежет ему между ног — давно пора выполнить эту угрозу. — Когда ты собирался мне сказать, что здесь не живёшь, — до или после того, как стянул бы с меня платье? Она кипятится почти напрасно — с учётом того, что сама не верила Тарталье настолько, чтобы не попытаться провернуть трюк с жучком ещё раз. Даже теперь, когда она на эмоциях вываливает ему одно язвительное обвинение за другим, рациональная часть её (ещё не до конца отключившегося) рассудка шепчет: давай, заставь его почувствовать себя виноватым — и он никогда не поймёт, что ты сама предала его доверие. Дура. Какая же она дура. Вид у Тартальи действительно виноватый. Он сокращает расстояние ещё на шаг — и Люмин предупреждающе вытаскивает из-за спины перцовый баллончик. Расценив угрозу разумно, Тарталья останавливается в двух метрах. — Для меня это тоже было намного безопаснее, — говорит он. Таким голосом психа пытаются убедить, что всё хорошо, положи нож на место, и никто не пострадает. — Я никогда не забываю, в кого я влюбился. Проблема сейчас в том, что я своими руками всё испортил, или в том, что ты хотела бы мне доверять, но не можешь? Люмин чувствует, как рука с баллончиком начинает дрожать. Снова. Ей пора ставить в медицинскую карточку перманентный тремор. — Оба варианта, — заявляет она отрывисто — потому что подводит и голос. Если она ещё и расплачется при нём, то в оперативном отделе с таким контролем эмоций ей точно не место. С другой стороны — какая уже разница? Утром со всем этим будет покончено. — А ещё проблема в том, что ты пытаешься манипулировать мной через банальные признания в любви. Какое клише, Аякс, ты сам себя слышишь? На этот раз его настоящее имя слетает с губ намеренно ядовито — такая же попытка задеть, как и всё остальное. Тарталья не реагирует, в основном, наверное, потому, что со своими эмоциями справляется на порядок лучше. — Это не манипуляция, — грустно усмехается он, — и если бы ты не налетела сейчас с обвинениями и дала мне больше времени… я бы, может, даже смог это доказать. Ты мне нравишься, маленькая шпионка, и дело тут вовсе не в твоей работе, дело в те… — К стене, — резко командует Люмин. Как же она устала от этого цирка. — Руки на виду. Живо! Тарталья смотрит на неё едва ли не с болью в глазах — ну каков актёр! — но слушается. Только убедившись, что расстояние и чёртова кровать со смятыми простынями не позволят ему накинуться на неё раньше, чем она среагирует, Люмин делает шаг в комнату. Не сводя с Тартальи насторожённого взгляда с перцовым баллончиком наизготовку, она (надеясь, что не краснеет, как последняя девственница) подбирает своё разбросанное по полу бельё и напоследок припечатывает: — Заблокировать твой номер я не могу, но имей в виду, что отвечать не стану. — Люмин… — пытается позвать Тарталья — но она только чуть громче, чем следовало бы, хлопает дверью. И, запираясь в ванной, чтобы одеться и привести себя в человеческий вид, вызывает такси. Домой. Выплакаться, принять горячий душ, выплакаться ещё и там, а потом — спать. Завтра с утра ей придётся выслушать все эти упрёки ещё раз. Завтра с утра всё закончится. И лучше ей иметь вид приличнее, чем опухшие от слёз веки и раскрасневшиеся щёки. Тарталья так и не выходит из спальни, и Люмин покидает дом без сопротивления. Сидя в такси, она буравит взглядом собственный телефон, но на него не приходит ни единого сообщения — ни сейчас, пока она взглядом провожает частный квартал, в котором каждый второй дом сдаётся в аренду (ещё один плевок в сторону того, какая она идиотка), ни потом, когда она забирается в горячую ванну и сидит там, пока от пара не начинает облезать кожа. Только когда Люмин смотрит на себя в зеркало и уверяется, что в ближайшие минуты плакать не будет, она звонит Венти. — Тот жучок, который я поставила вечером, — не здороваясь, выпаливает она, — подключись к каналу и слушай. У нас сутки, может, меньше. Если удастся что-то узнать — я хотя бы буду знать, что увольняюсь не зря. Венти по ту сторону долго молчит. На заднем фоне что-то трещит — как будто он греет попкорн прямо на серверах. Зная Венти, это вполне в его характере. Чёрт возьми, кажется, он даже спит среди своей техники. — Ты поставила Тарталью на прослушку? — наконец интересуется он. — Без ведома начальства? — Варка уже в курсе, — вздыхает Люмин, — в том числе о том, какими правдами и неправдами мне это удалось. Вряд ли он будет в восторге. — Вот это да, — Венти вдруг хихикает. — Да ты прирождённая шпионка. Такими грязными методами, прямо как во всех этих фильмах!.. Слушай, знаешь, что я думаю? Если мы действительно поймаем что-то, что поможет упечь его за решётку, тебя могут и не уволить. Ты выведешь нас на номер один в списке приоритетности, Варка тебя за такое на руках носить должен! — Варка меня за такое возьмёт на эти самые руки и швырнёт в гроб, ещё и горстку земли сверху первый кинет, — мрачно откликается Люмин. — Венти, ещё кое-что. Я же знаю, что ты можешь подключиться ко всему, что вообще есть у меня дома. Телефон, ноутбук, камеры в подъезде — сделаешь? — Дело пяти секунд, просто я слишком вежливый. А зачем тебе? Люмин ловит своё отражение в зеркале, обезображенное россыпью засосов по шее и груди, и криво усмехается самой себе. В какую бы центрифугу из эмоций ни швырнул её Тарталья, Венти прав: она всё ещё шпионка. И пока до утра её не выгнали с позором, она будет выполнять свою работу. Пусть даже опыт показал, что справляется она крайне дерьмово. — Если Тарталья заподозрит прослушку, он может явиться прямо ко мне домой. И я хочу, чтобы управление было в курсе, если возле моей квартиры чихнёт кто-то подозрительный. Нападение на сотрудника — хороший повод застегнуть на нём наручники, не думаешь? Умом Люмин понимает: он не станет нападать. Равно как и, учитывая предыдущий способ доставки жучка домой, не станет лезть к ней в квартиру, ему просто глупо так подставляться. Но если хоть что-то из того, что он заливал ей в уши, правда… рано или поздно он не упустит шанса повидаться ещё раз. Особенно если — когда — обнаружит жучок и поймёт, что Люмин тоже не святая. — Мне нравится ход твоих мыслей, — речь Венти сложно разобрать, потому что он набирает в рот целую горсть попкорна. — Я-то подключусь, но что мне делать с кадрами, на которых ты ходишь по квартире голая? — Я никогда не хожу по квартире голая. Особенно если буду знать, что ты сидишь где-то у себя в серверной и ржёшь. — Такой облом… — бормочет Венти почти расстроенно. — Ладно. Сделаю, как ты просишь. Удачи тебе завтра, ладно? В твоё утешение — не будь у меня члена, я бы тоже влюбился в такого красавчика. — Я не влюбилась!.. — распаляется Люмин, но Венти уже отключается. Через пять минут на телефон от него же приходит: «Только не вздумай плакать, я всё увижу». Люмин слабо улыбается, смаргивая действительно непрошенные слёзы: теперь, когда она обезопасила себя хоть так, можно и поспать. Тем не менее сон не идёт. Люмин долго разглядывает в зеркале в ванной сначала свои засосы, пытаясь касаниями пальцев воскресить в памяти ощущения от губ Тартальи на собственной коже; потом себя саму — бледную, опухшую и дрожащую тень от той Люмин, которая шла на встречу с преступником, уверенная в том, что теперь уж точно загнала его в ловушку. Когда все мысли сосредотачиваются на работе — легче убедить себя, что все эти свидания Люмин подводила к этому моменту. Что пыталась Тарталью очаровать, лишь бы в нужный момент получить доступ к его подноготной, а преуспела в этом настолько, что очаровалась сама. «Я никогда не забываю, в кого я влюбился». Интересно, думает Люмин, ворочаясь с боку на бок, это из его очередной оскароносной оперы или он ради разнообразия сказал ей правду? Тарталья не ждал от неё подвоха, он повёлся на наживку, потому что… хотел? Потому что она действительно ему нравится? С другой стороны, какая теперь разница? Утром Люмин отстранят от должности, и всё прояснится само. Для Тартальи она уже не представляет никакой опасности, разве что собственной злостью, и он вполне может продолжать за ней увиваться без риска быть посаженным ей же за решётку… если бы не глубокая обида самой Люмин. Которая больше не позволит ей смотреть на него как на обычного парня. Ночь проходит в тишине и бессоннице. А воскресным утром Люмин, израсходовав на шею весь свой запас тональника и намотав сверху летний шарф, приезжает в управление — возможно, в последний раз. Отдел в количестве трёх человек встречает её без слов. Дилюк отворачивается, едва завидев её дрожащую улыбку, Альбедо смотрит с сочувствием, но ровно две долгих секунды, Кэйа молча провожает до двери в кабинет Варки и только стискивает сухой ладонью на прощание. Люмин спиной чувствует на себе его взгляд. Как же она его, наверное, подвела… их всех. Они предупреждали, сотню раз предупреждали. А что она? Вбила себе в голову, что может играть с парнем, который к ней клеится, чтобы в этом самом управлении её похвалили. Варка ждёт её у себя за столом в полном одиночестве и только кивает на кресло напротив. У него перед глазами — её личное дело, и Люмин вдруг вспоминает тот самый день, когда Варка с закатанными глазами давал согласие на её самую первую операцию. С которой и заварилась вся эта хренова каша. Жаль, что здесь нет Джинн, думает Люмин, присаживаясь на краешек кресла. Заместитель она прекрасный и куда более лояльный, чем строгий Варка с его соблюдением устава до последней буквы мелким шрифтом. С её невидимой поддержкой Люмин чувствовала бы себя куда более уверенно, подвигая Варке исписанную записную книжку и заполненный бланк. — Здесь заявление по собственному желанию, — севшим голосом говорит она. — И вся информация, которую мне удалось нарыть по нашим… встречам. С Тартальей. Может быть, вам пригодится. Варка наконец поднимает на неё взгляд из-под кустистых бровей. Строго проходится по её замотанной шарфом шее (тут не надо быть экстрасенсом, чтобы всё понять), а потом без слов, не глядя, забирает заявление, комкает и швыряет в мусорную корзину под столом. — Не знаю, успели ли тебе сообщить, — говорит он изрядно удивлённой Люмин, — но сегодня ночью благодаря твоему жучку у нас появилась информация о том, что у Тартальи на ближайшие дни назначена встреча. С человеком, чьё имя уже фигурировало в показаниях Скарамуччи. Пока я не знаю, поможет нам это или нет, но добытые тобой сведения могут пригодиться. А это значит, — и он вдруг едва заметно улыбается, — что увольнять тебя пока ещё рано. Люмин ёрзает на стуле, чувствуя, как её бросает в холодный пот. Если и есть в управлении человек, которого она по-настоящему боится, то сейчас он сидит прямо перед ней. А пока что он смотрит на неё вполне благосклонно. — Я… остаюсь? — медленно, с опаской уточняет Люмин. — Остаёшься. Но допустить тебя к полевым операциям я больше не могу, — Люмин сдавленно кивает. — Опустим тот факт, каким способом тебе досталось столько сведений, в Первую мировую агенты и не на такое шли… Хотя для справки: я это не одобряю. Поэтому из оперативного отдела тебя придётся перевести. Всего тремя предложениями Варка даёт ей понять целую кучу вещей. Раз: он глубоко её осуждает. Два: он не тот тип начальника, который будет выговаривать ей за секс с преступником, и не тот, который будет разбираться, какие у Люмин были мотивы. У Варки есть голые факты: Люмин встречалась с Тартальей. Люмин добыла нужную информацию. Незаконно и рискованно — возможно, но если есть шанс, Варка готов за него уцепиться. И, наконец, три: он также не тот тип начальника, который будет увольнять сотрудницу за вполне успешное, пусть и несанкционированное, задание. — Спасибо, — шепчет Люмин, низко опустив голову. Кажется, щёки у неё горят от стыда: выслуживаться она не привыкла, но с неё камнем сваливается весь тот груз ответственности, который валялся на плечах десятью удушающими тоннами, и ему на смену приходит долгожданное облегчение. Её не уволят. Она останется в управлении. А Тарталью наконец возьмут за шею, и она забудет о нём, как о страшном (хотя и очень красивом) сне. И со временем даже убедит себя, что нихрена она в него не влюбилась. — Выделим тебе место в архиве, — продолжает Варка, будто не замечая, как Люмин смаргивает злые слёзы. — Лиза будет счастлива за тобой присмотреть. А потом — кто знает? Может быть, ты даже вернёшься. Всё будет зависеть от успеха следующей операции. В которую я категорически запрещаю тебе лезть. Люмин только кивает. Разумеется. Подальше от полевых операций, на которых она закручивает киношные романы, и весь оперативный отдел будет за неё спокоен. В работе с бумажками нет ничего захватывающего — но, по крайней мере, как любит говорить сама Лиза, «архивные записи не могут всадить в тебя пулю». И это уж точно лучше перспективы остаться без работы со строчкой в резюме «Выгнали из разведки за роман с преступником». — Иди уже, — обрывает ход её мыслей Варка почти добродушно — насколько это позволяется человеку с его усами. — Найди Лизу, она тебя проинструктирует. — И, Люмин… — окликает он ещё раз, когда та уже берётся за дверную ручку. — Я не собираюсь тебя отчитывать, ты сама прекрасно всё понимаешь, но я не могу и позволить себе скомпрометировать поимку преступника, на которого мы потратили столько времени и сил. Ты остаёшься только потому, что оказалась полезна. Но такие… способы добычи информации чреваты тем, что работа мешается с личной жизнью. Ты зашла слишком далеко. И если ты хоть на миг допускаешь мысль о том, что это всё было не только ради управления… лучше тебе написать ещё одно заявление. — Поняла, капитан, — горько откликается Люмин. И прикрывает за собой дверь. А идя по пустому коридору навстречу тем самым осуждающим взглядам людей, которые её сотню раз предупреждали, думает: наверное, в чём-то он прав. Наверное, вдали от всего этого ей будет лучше.

***

Толком поразмыслить об этом решении ей так и не дают. Воскресенье для неё заканчивается тем, что Лиза нагружает её весёлым щебетанием, чашкой чая и ворохом её новых обязанностей, а затем отпускает домой с наказом «возвращаться завтра не с таким кислым лицом, милочка». На остаток дня у Люмин просто не остаётся сил, и весь вечер она забивает сериалами и собственной тоской. Понедельник проходит примерно так же, с той лишь разницей, что вместо брифингов и планирования операции Люмин теперь участвует в разгребании документов и сортировке карточек по каталогам. Высокотехнологичное управление со всей информацией на защищённых серверах до сих пор настаивает на том, чтобы у каждого электронного документа был бумажный аналог — и Люмин ещё никогда не чувствовала себя такой бесполезной, как сейчас. Зато под вечер, когда она, уставшая и выжатая, бредёт по лестнице на десятый этаж, потому что в её доме снова ломается лифт, наконец-то происходит кое-что интересное. Ей звонит Венти. — Две новости, — без приветствия говорит он. — Первая: твой жучок отключили сегодня днём. Альбедо сказал, что тебе не нужно об этом знать, и я с ним в принципе был согласен, но учитывая твою просьбу… — Вторая? — зовёт Люмин, уже понимая, что Венти собирается ей доложить. Что она там думала насчёт глупости? Она охотно возьмёт свои слова назад. Потому что после всего случившегося ума у Тартальи, очевидно, явный недобор. — О, да, и вторая. Кое-кто прямо сейчас вскрывает дверь в твою квартиру. Люмин останавливается на лестничной клетке третьего этажа. — Два придурка друг друга стоят, — зло и обречённо бурчит она, скрываясь на площадке между квартирами. — Прости, ты мне? — Нет, это я так. Люмин сейчас чувствует себя практически как на полевой операции: адреналин подскакивает в крови до ненормальных пределов, и мозг, подстёгнутый гормонами, начинает лихорадочно обрабатывать одну мысль за другой. Итак, у неё в квартире роется преступник. Из оружия у Люмин с собой только связка ключей, но дома — в той самой квартире, где роется преступник — в ящике туалетного столика лежит казённый пистолет, который она обязана была сдать ещё с утра. На ней обычные джинсы, в них будет не слишком удобно драться, но всяко удобнее, чем в обтягивающем платье, и кроссовки — без шпилек, которыми можно выколоть Тарталье глаза, но зарядить по челюсти или по яйцам вполне сойдёт. На связи есть Венти, он вызовет подмогу… в том случае, если она продержится достаточно долго. — Венти, — зовёт Люмин почему-то шёпотом, — звони оперативникам. Передай, что у нас тут вооружённое ограбление, мне плевать, что это не наши полномочия, их заинтересует, кто именно шарит по моей квартире. И я хочу, чтобы ты в прямом эфире передавал мне всё, что он делает. — М-м-м, — у Венти снова чем-то набит рот. Господи, ну и выдержка у человека, Люмин бы его нервы — потому что у самой сердце в груди скачет, как бешеное. — Так… Он открыл дверь. Вошёл. Смотрит по сторонам. Люмин приваливается спиной к холодному металлу дверей лифта и пытается глубоко выдохнуть, чтобы взять себя в руки. Рассчитывал он её увидеть или явился за чем-то другим? Что она ему скажет? Или диалог лучше начать с приветственного гудги? — Зашёл на кухню, — продолжает Венти, которому, судя по голосу, откровенно весело. Вот бы Люмин на его месте смеялась, да уж. — Разглядывает твои ромашки, улыбается, как придурок. Чего он так радуется, тоже цветы любит?.. О, он взял стакан. Наверное, хочет пустить его тебе в голову… А нет, налил воды. Отравить решил? Нет, пьёт… Так. Идёт в комнату. Боже сраный, Люмин, тебя никто не учил, что перед приходом грабителей, с которыми ты переспала, нужно хотя бы постель застилать? — Не отвлекайся, — цедит Люмин сквозь зубы. Медленно отлипает от стенки лифта и делает шаг на лестничный пролёт. Если идти размеренно, он не услышит её шагов, а она не запыхается и сможет с достоинством врезать ему по зубам. — У него есть при себе оружие? — На нём охуенные джинсы в облипку и охуенная футболка, — немедленно докладывает Венти, — так что вряд ли, только если в трусах. Представится случай залезть — обязательно выясни, — боже, она его убьёт. — Смотрит на твою кровать. Просто смотрит, ничего не делает. Дошёл до туалетного столика, зачем-то пригладил волосы… Ты его точно не на свидание пригласила? — Венти. Четвёртый этаж. — Виноват-виноват. Взял у тебя книгу со стола, включил лампу, — Венти молчит пару долгих секунд, за которые Люмин добирается до шестого, и в растерянности рапортует: — Всё. Просто сидит читает. Вынул твою закладку, прости, я не заметил, на какой странице ты остановилась… — Ты позвонил в управление? — седьмой. Нервы пляшут как обдолбанные, Люмин стискивает зубы. — Отправил Кэйе с Альбедо всю инфу, не переживай, — голос Венти вдруг переключается на встревоженный. — Ты и правда туда пойдёшь? А что мне делать? Люмин останавливается на восьмом, чтобы выровнять дыхание. С физическими нагрузками у неё проблем нет, поднялась же она на каблуках на целый одиннадцатый… Но тогда она не знала, что сразу после ей придётся с кем-то столкнуться. — Наблюдай, — тихо велит она. — Просто наблюдай. И заткнись, как только я войду, не хочу отвлекаться. Я не думаю, что он… захочет со мной драться. Но если что… В общем, я не думаю. Я справлюсь. Наверное. — Не нравится мне всё это, — Венти снова забивает себе рот какой-то едой, и слова выходят не столько жалобными, сколько жёваными. — Ладно, тогда я отключаюсь, но помни — Бог всё видит. Ну, то есть я. Сейчас я бог. В общем, удачи тебе. Люмин выдыхает в пустоту пролёта неслышное «Спасибо», но Венти всё равно уже сбрасывает звонок. Пару долгих секунд она просто стоит, глядя на своё неясное отражение в оконном стекле, затем решительно сбрасывает шарф — прятать всё равно уже нечего, а им и придушить можно — и преодолевает оставшиеся два пролёта. И, не задумываясь больше ни на секунду, толкает дверь в квартиру. Она до сих пор не знает, стоит ей пытаться тянуть время до приезда оперативников или сходу метнуть в Тарталью чем-нибудь потяжелее (букет ромашек подойдёт) и откатить всё к той точке, где они встретились в его номере. Сейчас ситуация до смешного противоположная — Тарталья у неё дома. И, наверное, стоило бы встретить его так же непринуждённо, просто чтобы с порога показать, что Люмин ни капли не волнуют ни их свидания, ни их секс, ни сам Тарталья… Её планы моментально ломаются, когда она, даже не разуваясь, заходит в спальню, и Тарталья спокойно откладывает книгу на стол. Выглядит он так обыденно, будто успел здесь прописаться — и, вот блин, Венти прав, джинсы возмутительно в облипку. Люмин мстительно надеется, что ему там что-нибудь натирает. — Маленькая шпионка, — Тарталья улыбается, но как-то грустно. — Я надеялся, что ждать придётся недолго. Что она там собиралась делать?.. Ах да. Спокойствие и невозмутимость. — Верни закладку на место, — спокойно и невозмутимо диктует Люмин. Возможно, мелькает на периферии мысль, следовало бы притвориться, что она удивлена — тогда Тарталья не заподозрил бы подкрепление. Но момент упущен, и Люмин только делает в комнату шаг. — И встань из-за моего стола, будь так любезен. А потом желательно развернись и прикрой за собой дверь — где выход, ты знаешь, раз уж зашёл. Тарталья поднимает бровь: — Ты так не хочешь меня видеть, — и это не вопрос, а констатация факта. Люмин осторожно смещается в сторону. Туалетный столик с пистолетом стоит у её кровати, а Тарталья занимает своей вальяжностью другую половину комнаты — но заподозри он подвох, у него уйдёт полсекунды, чтобы сократить расстояние. И тогда Люмин не гарантирует ему отсутствие пулевого во лбу. — Не хочу, — подтверждает она. Стараясь, чтобы выглядело обыденно, бросает на кровать свою сумку — ну же, смотри, пока что я без оружия. Надеюсь, что и ты тоже, иначе сейчас я поступила очень глупо. — Но узнать, зачем я тебе понадобилась, было бы интересно. Телефонные звонки уже устарели? Она не будет думать о том, как красиво у него выходит всего-навсего забросить ногу на ногу. Не будет. — Знал, что ты не станешь отвечать, — Тарталья вдруг запускает руку в карман джинсов, и Люмин инстинктивно дёргается, — и, кроме того, этот я решил вернуть лично. Он демонстрирует ей на раскрытой ладони маленький чёрный прямоугольник — чип-карта, с аномальным весельем понимает Люмин — и кладёт его на закрытую книгу. Люмин молчит. Ждёт, пока он продолжит весь этот цирк первым. Сколько времени уйдёт у Кэйи с Альбедо, чтобы примчаться к ней с другого конца города?.. — Просто ты устроила мне такую потрясающую лекцию о доверии, что мне даже стало стыдно, — голос у Тартальи вкрадчивый и даже в чём-то виноватый, но Люмин и так закрепила за собой звание последней дуры в управлении, ни к чему усугублять падкостью на актёрский талант. — А потом девушка из клининга нашла это за кроватью. Знаешь, сейчас мне интересно даже не то, как ты могла выговаривать мне за безобидный обман, пока планировала оставить жучок у меня дома… мне интересно: как ты умудрилась это сделать, если всё время, что мы провели в спальне, ты была голой? Краснеть она тоже не будет — разве что от праведного гнева. Но щёки не считаются с её желанием выставить себя самоуверенной, и Люмин, вцепляясь наконец пальцами в туалетный столик, хмыкает: — Ты меня раскусил, поздравляю. Неужели с тобой соглашались на секс только те девушки, которым ты просто понравился? — Ты ударила по моей самооценке, — жалуется Тарталья в пространство таким тоном, будто Люмин ему всю жизнь загубила, не меньше. — Знаешь, что бьёт особенно больно? Я ведь тебе доверял. Правда — доверял, хотя как раз ты можешь мне не верить. Люмин не знает, насколько там больно ему, но по остаткам её чувств он проходится действительно мастерски. Потому что, вот это сюрприз, у неё и правда что-то осталось. Но если она хочет положить конец избитой нравственной дилемме между чувствами и разумом, у которой априори нет решения, ей придётся выбирать. — Соболезную твоим моральным синякам, — наконец говорит Люмин — как ей кажется, вполне холодно и отстранённо. — Но как бы тебе сказать… как раз я тебе доверять и не думала. Всё, что я делала, было только ради того, чтобы в один момент увидеть тебя за решёткой. Наверное, с холодностью и отстранённостью она перебарщивает — потому что сейчас она впервые видит, как на лице у Тартальи проскальзывает… что-то. Мимолётный оттенок, действительно похожий на какую-то там душевную боль, появляется в глазах и тут же прячется за старой улыбкой. Но Люмин видела достаточно. Этого ей хватает, чтобы понять, что этот придурок действительно… действительно успел в неё влюбиться. Что ж, если так — у него крайне странные способы это показывать. Люмин наконец нашаривает пальцами у себя за спиной ручку ящика. Теперь главная проблема — отодвинуть его и достать пистолет так, чтобы Тарталья ничего не заметил. — Тогда ты либо очень хорошая актриса, — вдруг заявляет Тарталья, поднимаясь из-за стола, — либо позволь тебе не поверить. — Отрывистого звука, с которым скрипят ножки стула, оказывается достаточно, чтобы Люмин приоткрыла ящик и на ощупь скользнула внутрь. Ну же, пистолет где-то здесь, она знает. — Потому что по тебе даже не скажешь… — он шагает к ней. Тюбик помады, тушь, аспирин… да где же? — …что ты ни разу не хотела со мной переспать. — А у тебя природное обаяние и самоуверенность через край хлещут, — цедит сквозь зубы Люмин. Пальцы наконец-то ловят холодный металл. Нашла. — Повторяю ещё раз, маленький придурок: я не хочу тебя видеть. Раз уж ты всё равно меня раскрыл, давай перестанем притворяться, ладно? Я ходила с тобой на свидания, мы переспали, что с того? Мне необязательно по уши влюбляться в парня, который тащит меня в постель. Если хочешь знать, — пистолет осторожно прячется за спину, и как раз вовремя: Тарталья на расстоянии вытянутой руки, так что теперь Люмин только с замиранием сердца ждёт, пока инстинкты уловят его неосторожное движение и спровоцируют на выстрел, — даже секс был пустым надувательством. Я полезла к тебе в постель, только чтобы отвлечь от того факта, что той ночью мы взяли твоего дружка. Неплохо сработано, скажи? — Если не учитывать, что сразу после этого тебя уволили, — о, а быть засранцем у него выходит замечательно, смотрите-ка. Игнорируя очевидный для них обоих факт, что Люмин не просто так вжимается спиной в туалетный столик, Тарталья сокращает оставшееся расстояние. Если он попытается её поцеловать, Люмин просто рассмеётся от уровня комедии. — Люмин, ты не находишь ироничным то, что я факт влюблённости в тебя признаю открыто, а ты до сих пор прячешься за желанием меня посадить? Наверное, именно то, как спокойно и прямо он об этом говорит, и делает своё дело. Потому что хвалёную фокусировку на желании пристрелить этого ублюдка Люмин теряет где-то на том моменте, когда её губы накрывают губы Тартальи. На долю секунды, на какой-то тысячный миг она позволяет себе всё это забыть — остаётся только простой, почти нежный поцелуй и отчаянное «Ну почему ты натворил дел на два пожизненных, прежде чем звать меня на свидание». Потом — Люмин будто с головой выныривает из этого омута. И, отвечая на поцелуй, с обречённостью смертника делая вид, что подчиняется, свободной от пистолета рукой заставляет Тарталью обнять себя за талию. Возвращаясь к её клишированной нравственной дилемме — да, она делает свой выбор. И Тарталье он вряд ли понравится. Поэтому, пока его язык уже более уверенно проникает ей в рот, Люмин думает не о том, как ей нравится с ним целоваться, а о том, как не пустить его к себе за спину, чтобы не раскрыть все карты раньше времени. Она лишь надеется, что с закрытыми глазами не упустит ничего важного, потому что открывать их боится — боится, что по одному её взгляду Тарталья поймёт, что он, чёрт бы его побрал, прав. Что ей действительно хочется всего, что между ними происходит. Отстраняясь, Тарталья смотрит на неё тепло. Почти счастливо. И даже улыбается ей с мальчишеским задором: — Ну, что я говорил? Ты в меня влю… В этот момент Люмин бьёт его прикладом по челюсти. В то самое место, куда с таким удовольствием врезала в их первую встречу. Тарталья странно ойкает и делает шаг назад: сила удара не такая, чтобы сбить его с ног, но Люмин собирается исправить эту оплошность. Его откровенный шок, с которым он поднимает руки, чтобы схватиться за лицо, и становится главной причиной того, что Люмин добавляет ему коленом между ног — проклятье, как давно хотелось это сделать! — и Тарталья сгибается пополам. Он вполголоса ругается от боли, прерывается на долгий стон, и Люмин, вырываясь из тисков между ним и туалетным столиком, выскакивает в свободное пространство к двери. Тарталья сплёвывает кровью на её милый коврик возле кровати. Поднимает на неё взгляд — ни следа самоуверенности, только удивление. Люмин почти чувствует собственное превосходство: наконец-то у неё вышло сделать что-то, чего он не ожидал. — Хитро, — хрипло признаёт он, слизывая новую порцию крови с губ. — Вот только драться я с тобой не хотел. — А я с тобой — целоваться. Заметив, что Тарталья с трудом поднимается на ноги, Люмин со щелчком наводит на него взведённый пистолет. Он и на дуло смотрит так же раздосадованно — как на занозу в пальце, не больше. — Не знал, что бывшим сотрудникам оставляют на память такие сувениры. — Я должна была вернуть его сегодня. Здорово, что как раз сегодня он мне и пригодился, правда? Тарталья ещё раз смотрит на пистолет — изучающе, будто прикидывая шансы потенциального импотента против доведённой до ручки девчонки с трясущимися руками. Второй раз в жизни Люмин в него целится — и второй раз в жизни понимает, что выстрелить не сможет. Господи, да где сраные оперативники, по дороге решили заглянуть за пиццей? Люмин не знает, какие выводы относительно способностей к стрельбе делает Тарталья из её тремора, но он только с каким-то печальным вздохом садится на кровать. Из разбитой второй раз за месяц губы на коврик продолжает капать. — Льда не найдётся? — усмехается Тарталья. Люмин только качает головой. — Ладно, не в первый раз. Тогда что дальше? — Дальше, — Люмин обхватывает пистолет крепче для большей уверенности, — ты поднимаешь задницу и пересаживаешься на стул. И не шевелишься, пока я ищу, чем тебя к нему примотать. Тарталья вздыхает. Для протокола — он совершенно не сопротивляется. Подсознательно Люмин, пока одной рукой держит его на прицеле, а другой шарит по ящикам в поисках скотча, понимает: он ни разу не берёт на веру тот факт, что Люмин сейчас девчонка с пушкой. Они ещё из самой первой встречи уяснили, что у неё дерьмовые нервы, чтобы действительно в него стрелять. Но если его усмиряет не это, тогда что?.. — Хочешь доказать, что ты и правда белый и пушистый? — мрачно озвучивает Люмин одно из предположений, пока приматывает скрещённые запястья Тартальи к её стулу скотчем. Только сейчас она вспоминает про следящего за ней Венти: вот кому здесь, наверное, по-настоящему весело. — Хочу, — неожиданно покладисто соглашается Тарталья. Вытягивает голову, чтобы удобнее было разбитой губой улыбаться Люмин через плечо, и добавляет: — Брось, мы оба прекрасно знаем, что будет дальше. Сюда уже наверняка с мигалками едет весь твой бывший отдел. Ты передашь меня им в руки, а сама вычеркнешь из памяти, как очередную неудавшуюся пассию на одну ночь. — Неудавшуюся пассию с преступными наклонностями. За запястьями приходит очередь лодыжек. Люмин обматывает их с особым усердием, стараясь не замечать взгляда Тартальи, с которым он смотрит на неё сверху вниз. — Всё бы отдал за то, чтобы ты сидела передо мной на коленях в других обстоятельствах. — Болтай поменьше, а то губу придётся разбить ещё раз. А мне кажется, с тебя уже хватит. Люмин отступает на шаг, любуясь собственным творением. Тарталья связан по рукам и ногам, весь подбородок у него в крови, на скуле набухает свежий синяк. Странно, но этот вид не избавляет Люмин от подсознательного «ну почему он такой красивый» — совершенно наоборот. — Ну а теперь, — неожиданно мирно спрашивает Тарталья, — когда я точно не смогу тебя поцеловать, мы можем поговорить? Люмин пфыкает себе под нос. Так и сжимая в руке пистолет, она достаёт из сумочки телефон и, едва не падая на кровать, берёт Тарталью на прицел. — О чём же? — мило улыбается она. — У нас есть минут пять. Может, теперь, когда ты наконец понял, что мне не нравишься, ты будешь поразговорчивее. Тарталья вздыхает. Судя по его мимике, ему ужасно больно, но лёд он больше не просит — только слизывает кровь с разбитой губы. Люмин ему даже почти сочувствует, но будем считать это компенсацией за её собственные душевные травмы. — Люмин, я пришёл к тебе домой… — Вломился ко мне в квартиру, ты хотел сказать. — …без оружия, даже не пытаюсь сопротивляться… — Потому что сам понимаешь, что проиграл. — …ты не находишь, что это достаточный кредит доверия? Тарталья смотрит на неё едва ли не с вселенской болью в глазах — непонятно, физической или моральной. Люмин машинально закусывает губу. Сейчас она находит только то, что впервые за свою неудавшуюся карьеру шпионки сделала что-то правильно. Не пошла у него на поводу. — С кредитами доверия покончено, маленький придурок, — она морщит лицо, на всякий случай опуская взгляд на его руки. Нет, всё ещё надёжно примотаны скотчем к стулу. Хорошо. — Я зашла слишком далеко. Поэтому, если ты сейчас не хочешь заявить что-то в духе «Наконец-то мы можем спокойно встречаться», я не нахожу ни одной рациональной причины, по которой ты решил бы ко мне вломиться, прекрасно зная, что я воспользуюсь случаем. — Я решил, что не воспользуешься, — Тарталья грустно улыбается. — Прогадал, признаю. — Ты не можешь ничего «прогадать». Мы уже выяснили, что ты здесь единственный, у кого мозги работают всегда. Признавать это горько, как и собственную вину за всё случившееся, но когда-то же надо начинать. И Люмин признаёт, да, все слышали? Тарталья оказался умнее. Хитрее. Лучшим профессионалом, чем она. И об этом её тоже сотню раз предупреждали. — Но в этот раз ты победила, — судя по треску скотча, Тарталья пытается театрально развести руками. Обломись. — Я связан по рукам и ногам — буквально. Ты передашь меня в управление, тебе вернут должность, и всё будет замечательно. Ты же этого хотела, да? Я буквально отдал тебе шанс. Люмин смотрит на него с подозрением. Что за невиданные жертвы от человека с его послужным списком? Если она что-то и выяснила за время их общения, кроме информации про аллергию на манго и любви к каверам Muse, так это то, что Тарталья — это Человек, У Которого Всегда Есть План. Именно поэтому её сейчас не оставляет ощущение, что что-то всё равно идёт не так, верно? — Извини, но позволь и в этот раз тебе не поверить, — Люмин отводит взгляд. Пора заканчивать этот цирк. — Люмин… На Тарталью она больше не смотрит. Но, набирая выученный наизусть номер, продолжает держать его на прицеле. И устало тянет в динамик: — Кэйа, ну что там у вас? Он меня достал. — Две минуты, — с готовностью рапортует тот. На заднем плане слышится шуршание шин. — Как ты там, малышка? Порядок? — Мне уже начинать ревновать? — в пустоту интересуется Тарталья, которому, оказывается, прекрасно слышно их разговор. — Порядок, — Люмин бросает на него уничижительный взгляд. — Может понадобиться врач. — Он тебя ранил? — Не мне. Люмин слышит, как Кэйа посмеивается в динамик и говорит кому-то на фоне «Нет, ты слышал? Она его избила». Что ему отвечает Альбедо — или кто там у него, — уже не разобрать, но на мгновение Люмин даже становится… тепло, что ли. У неё всё ещё есть друзья. Она обошлась малой кровью. И на этот раз её никто не прижал к кровати и не запер в своём номере. Правда, всё это слегка омрачает тот факт, что она собирается сдать человека, который ей вроде как нравится, но это Люмин переживёт. Ей не в первый раз разбивают сердце — а тут с самого начала было понятно, что партия будет проигрышной. — Повиси на линии, — тем временем зовёт Кэйа в телефон, — просто на всякий случай. Мы уже в твоём квартале, сейчас будем. Люмин откладывает телефон с включённым вызовом на кровать и задумчиво смотрит на Тарталью. Так, напоследок — прикинуть, какие чувства он у неё вызывает. Заметив её взгляд, Тарталья мягко смеётся: — Маленькая шпионка… если уж ты действительно мне не доверяешь, позволь я честно скажу тебе, что будет, ладно? Твои ребята меня заберут и повесят безобидный взлом с проникновением, а это даже не их ответственность, такими делами занимается полиция. Учитывая, что у вас на меня всё ещё ничего нет, с моим адвокатом я выйду меньше, чем через сутки, а этот случай даже в газеты не успеет просочиться. Так и знала. И это его план? — Не торопись, маленький придурок, — в тон ему усмехается Люмин. — Твоё имя всплыло в показаниях. Так что у тебя и без взлома с проникновением — в квартиру штатного агента, между прочим — огромные проблемы. Выражение лица у Тартальи сомневающееся. Завершающим штрихом Люмин, не удержавшись, поводит рукой у себя над шеей: — А это и вовсе можно списать на причинение тяжких телесных. Уже тянет на хорошую статью, не думаешь? — Ну почему тебе так надо всё усложнять? — вздыхает Тарталья убито. Он роняет подбородок на грудь, а Люмин не удостаивает его ответом. Так они и сидят — в полном молчании, не глядя друг на друга, пока Кэйа не доносит по телефону, что они с Альбедо будут через две секунды, а ровно через две секунды в квартиру ураганным вихрем не врываются они сами. — Вот это да, — присвистывает Кэйа, заглядывая в комнату, — упакован, как рождественский подарок. Это что, разбитая губа? Люмин скромно улыбается. Машет рукой Альбедо, который выглядит странно — не то переполненным отеческой гордости, не то раздираемым внутренними сомнениями относительно этической стороны её действий. Он обходит молчащего Тарталью по кругу, как охотник раненого зверя, и наконец выносит вердикт: — Отодрать будет тяжело, кое-кто здорово постарался. Вместе со стулом заберём? Кэйю пробирает на откровенный смех. Люмин, которой до конца комедии только и не хватает картины, в которой запакованного в скотч Тарталью вывозят из её квартиры вместе с её же стулом, пфыкает: — Вот уж нет. Её маникюрным ножницам скотч поддаётся плохо, но в конце концов ей удаётся освободить сначала запястья Тартальи (на которые Альбедо, не успевает он даже кисти размять, цепляет наручники), а потом и лодыжки. Кэйа бесцеремонно вздёргивает его на ноги и нараспев тянет: — Вы арестованы за взлом с проникновением и нападение на агента внутренней разведки. Не знаю, как там насчёт полиции, но всё, что касается разведки, под нашей юрисдикцией, так что мы имеем право организовать допрос по полной программе. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде… хотя ты вроде не особо разговорчивый? Он встряхивает Тарталью за руки, и тот криво усмехается. Люмин сомневается, что ему мешает кровоточащая губа, он прекрасно убалтывал её и с ней. Но он молчит — а с его словоохотливостью сдувается и радужное настроение Кэйи. — Ладно, — он зевает, — поехали. Не светит мне сегодня выспаться, чёрт возьми… Он выводит Тарталью в коридор. Тот успевает только бросить на Люмин быстрый взгляд — и у неё от этого почему-то предательски щемит в груди. Ну что за дела, сердито думает Люмин, мы же договорились… На его счёт она больше не будет переживать. Нашла из-за кого расклеиваться. Альбедо задерживается на пару мгновений — присаживается к ней на кровать и спокойно говорит: — Хотя бы на этот раз ты поступила как настоящий агент, — и даже улыбается. С вялой улыбкой Люмин перекликается просто кошмарно: — Бывший агент. Спасибо. — Я просил тебя быть с ним осторожнее, — Альбедо пожимает плечами, — но я рад, что ты смогла… запереть всё это, — и вдруг с неожиданной для его спокойствия силой сжимает её ладонь. — Потом станет легче. Больше ты о нём не услышишь. — Ал! — зовёт Кэйа из коридора. — Иду! О, ещё кое-что, — он аккуратно поднимает с кровати так и оставшийся на ней лежать пистолет. — Это придётся забрать с собой. Табельное, сама понимаешь. Альбедо встаёт и напоследок посылает ей ещё одну ободряющую улыбку. А потом за ними захлопывается дверь — и Люмин после изматывающего дня и просто в щепки разнёсшего её нервную систему вечера наконец остаётся в полном одиночестве. И тут же даёт волю слезам.

***

Люмин не знает, как она, абсолютно разбитая и вымотанная, находит в себе силы встать и вернуться на работу. Не знает — потому что, чёрт возьми, у неё в голове никогда не отплясывало столько мыслей одновременно. Она бредёт к зданию управления, опустив голову и пряча взгляд: ей не хочется ни с кем-то сталкиваться, ни тем более случайно пересечься с человеком, которого она сюда упекла. Тарталья сейчас должен быть на верхних этажах, в допросной, и у них есть полное право держать его двадцать четыре часа без доступа к адвокату. Сколько уже прошло — десять? Двенадцать? Люмин откровенно сомневается, что он им что-нибудь скажет. Насколько она успела изучить Тарталью, не в его духе болтать с людьми, которым у него нет резона понравиться. Всё закончилось, уверяет она себя, перебирая бумажки в архиве, всё закончилось, и ей больше не надо об этом думать. Даже если Тарталья выйдет — что с того? Она ясно дала ему понять, что ничего к нему не испытывает, у него нет причин искать с ней встречи или пытаться объясниться. Всё. Хватит. Больше ни одной пролитой слезинки из-за человека, в которого следовало с самого начала запретить себе влюбляться. И всё же раз за разом Люмин возвращается к вчерашней сцене. Он не пытался напасть, не пытался защититься, не сопротивлялся, не вёл себя… как злодей. Никогда, отрешённо вспоминает Люмин, с самой их первой встречи не вёл. Что тогда — он влез в её квартиру, просто чтобы на самом деле поговорить? Просто потому что сам даже не думал ей врать? К концу дня Люмин настолько устаёт от перемалываний собственных эмоций в труху, что Лиза не выдерживает и отправляет её домой чуть ли не на час раньше. Люмин не то чтобы благодарна: что ей делать с этим свободным временем? Возвращаться в пустую квартиру, смотреть на остатки скотча на полу и капли крови на ковре, разглядывать засосы в зеркале и продолжать прекрасные самокопания на тему того, какая она безнадёжная идиотка? Тем не менее она послушно собирает вещи и, совершенно опустошённая, вызывает лифт из архивов на цокольный. Там она машинально проверяет телефон — но, как и следовало ожидать, на нём ни одного сообщения от скрытого номера. Да и откуда им там взяться, в самом деле. Там только одно — от Альбедо, пришедшее буквально пять минут назад. «Как получишь телефон, не уходи. Позвони из фойе в оперативный, тебя впустят без пропуска. У нас проблемы». На долю секунды Люмин ловит себя на мысли: ну их всех к чёрту. Она больше не полевой агент, она не обязана в этом копаться. Подниматься в оперативный — значит потенциально пересекаться с Тартальей, а с сегодняшнего дня она даже не знает, кто это такой. С другой стороны… кого могут касаться их проблемы, если не его? Люмин со вздохом подчиняется. Сдаёт телефон обратно, просит набрать в офис Джинн. Девушка за стойкой смотрит на неё удивлённо, но, выслушав короткие указания по телефону, только пожимает плечами. Охранник провожает её на верхние этажи, будто Люмин не знает дорогу сама, и у самых створок лифта её действительно встречает Альбедо. — Она со мной, всё в порядке, — кивает он охраннику. И, как только лифт уезжает назад вниз, протяжно вздыхает. — Люмин… — Я не хочу в это ввязываться, — сходу заявляет она. Мрачный голосок в голове ехидно пищит: «Раз не хочешь, что вообще здесь делаешь?» Люмин прихлопывает его воображаемой мухобойкой. Альбедо между тем ненавязчиво увлекает её по знакомому коридору. — Знаю, что не хочешь. Но… — он кусает губу. Да почему он такой встревоженный, неужели тут кого-то убили. — Через два часа у нас закончится срок, который мы по закону имеем право допрашивать задержанного без присутствия адвоката. Два часа — и преступник, за которым мы гонялись полгода, выйдет абсолютно сухим, потому что взлом с проникновением — это просто смешно. И он сам это понимает. Люмин молча кивает. Что ж, её проницательности хватало, чтобы догадаться. Всё как и обещал Тарталья. — Мы не выудили из него ничего. Абсолютно ничего — ему плевать. Он узнал Дилюка и два часа перебивал допрос подколками в адрес его носа, пока Дилюк не взбесился окончательно, — Альбедо пробивает на невесёлый смешок. — Послушай, Люмин. Ты имеешь полное право отказаться, но ты всё ещё сотрудница, так что… — Вы хотите, чтобы его допросила я? Люмин против воли поднимает бровь. Что успело за жалких двадцать два часа измениться в политике управления, раз от «Не давать Люмин спать с преступниками» они переходят к «Запереть Люмин с преступником в одной допросной»? К счастью, Альбедо отвечает. Голосом, каким зачитал бы прощальную речь на её похоронах. — Мы не хотим. Но он сказал, что говорить будет только с тобой.