Нас двое

      Месяц спустя       В здании суда было душно. Поля чувствовала, что ей нечем дышать, хотелось поскорее выйти на улицу, а ещё выпить воды, потому что в горле была словно пустыня, постоянно пересыхало. Перед заседанием она набрала себе в небольшой пластиковый стаканчик воды из кулера, но сейчас, после практически часа, проведённого в зале, её снова начинала мучить жажда. Тем не менее, Поля понимала, что если она сейчас выйдет, то уже не зайдёт обратно. У неё просто не останется никаких моральных сил перешагнуть через порог и увидеть Витю, сидящего в клетке.       Брат не был поникшим — он, напротив, выглядел уверенно, если это вообще можно было сказать, учитывая обстоятельства, но его глаза… они были пустыми. Ирка, жена Вити, сидела рядом, взволнованная, поникшая и разбитая, теребя в руках носовой платочек, которым периодически промакивала слёзы. Странно было видеть её такой. Неужели она и правда любила Павленка и собиралась ждать его? В любом случает, сейчас они был вместе, стараясь поддерживать друг дружку.       Сколько бы Поля ни пыталась, ей не удалось поймать прямой взгляд брата. Витя, казалось, специально избегал с ней зрительного контакта. Может, понимал, что в ту же секунду у него самого нервы сдадут, выдержка, всё полетит к чертям собачьим. — Подсудимый, вам предоставляется последнее слово, — судья — невысокая женщина лет сорока со светлым каре, доходящим до плеч и очках в широкой оправе, посмотрела на Витю.       Павленко поднялся со скамьи, на которой сидел всё это время. Вот он, момент, когда нужно сказать что-то важное. Что-то, что могло бы не оправдать, но хоть как-то перекрыть. Витя понимал, что ему стыдно, но вовсе не за то, за что его сегодня осудят.       Его стыд и его чувство вины грызут его гораздо дольше, уже чуть больше года.       Руки не были сцеплены наручниками, но конвойный, стоящий за дверью решётчатой камеры, готовился их надеть. Всем присутствующим было заранее понятно, чем это закончится. Может быть, если бы их с Аликом не загребли тогда на том заводе, всё было бы по-другому. Витя тоже это понимал и не видел смысла и дальше разводить эту постановку с бесконечной чередой показаний от свидетелей и уточняющих вопросов.       Всё шито белыми нитками.       Вздохнув, Павленко наконец заговорил: — Я знаю, что совершил преступление, за которое сейчас расплачиваюсь. И буду расплачиваться дальше, столько, сколько мне дадут срока, — его слова не были такими громкими, он говорил спокойно, но Поля, слушая его, чувствовала, как каждое из них режет по сердцу, — и я признаю свою вину. Жалею ли я о том, что сделал? Только отчасти. Потому что я убил не простого человека, который жил и творил добро, а самую настоящую падаль, которая губила жизни других людей, которой было абсолютно плевать на то, какие последствия стоят за его действиями. — Подсудимый, говорите по существу, если вы и дальше будете переходить на оскорбления, я буду вынуждена лишить вас последнего слова, — Поле захотелось заткнуть судью, и она с трудом сдержалась от этого. Почувствовала только, как рука Алика взяла её за ладонь, от этого стало легче. Афганец сегодня тоже был здесь, сидел рядом с ней.       Софы не было. Она до сих пор оставалась в Воронеже и Поля не знала, пришла бы Мальцева сюда, будь в городе. После той злополучной ссоры между ними случился тотальный разлад, они не виделись и не общались уже несколько недель. Наверное, сегодня она бы не выдержала этого ужаса в одиночку и, по правде, была благодарна Волкову за то, что он пошёл с ней.       Но спустя несколько секунд она оборвала это прикосновение, давая понять, что держится.       Алик, может, искоса глянул на неё, но ничего не сказал, потому что его внимание тоже приковал Витя, продолжив речь: — Простите, ваша честь. Я хочу сказать лишь, что вы каждый день разбираете здесь дела и выносите приговоры. Вы даёте людям наказание за то, что они совершили, но ни в одном законе нет наказания за предательство близкого человека, — и в этот самый момент Поля поняла, что всё. У неё перед глазами мир поплыл, пеленой зарастать начал из-за слёз. Витя посмотрел в их с Аликом сторону, — говорят, для человека нет худшего судьи чем он сам, и я теперь это знаю не понаслышке. Я понесу наказание за то, что пересёк закон, но сам буду наказывать себя ещё жёстче, потому что из-за своей трусости я лишился друзей, которые были горой за меня. Мне нет оправдания, потому что сейчас, в этом зале, сидит мой командир, которого я предал, и моя сестрёнка, которая теперь должна столкнутся с жизнью без меня. Поль, — она вытерла слёзы, потому что нет, только не сейчас, ей нужно увидеть его взгляд. Взгляд, который будет потом снится в кошмарах вместе с этим залом суда, — до того, как ты появилась в моей жизни, я натворил много всякого. Я никогда не был идеальным человеком — идеальных в принципе нет, — и единственным смыслом было выживать. Выживать, как только мог. Но когда ты появилась, я понял, что есть вещи важнее моей собственной жизни. Ты научила меня ценить семью, ты стала для меня семьёй, которую я потерял когда-то после ухода отца. Может, если бы он был жив, если бы был в моей или твоей жизни, мы были бы другими. Но я рад, что ты изменила мою жизнь, и я надеюсь, что у меня хотя бы немного получилось изменить твою. И прости меня за всё. Простите меня, — последняя фраза была адресована уже им с Аликом. И, возможно, Софе, которой не было здесь сейчас, но и перед ней Витя чувствовал свою вину. — Вить… — у Поли вместо ответа вырвалось только его имя. В горле стоял ком, и она поняла, что если скажет ещё хоть слово, хоть букву, то точно разрыдается на глазах у всех.       Судья, поднявшаяся с места, изрекла лишь холодное: — Суд удаляется для принятия решения, — после чего стукнула молоточком по специальной подставке.       Что было дальше, Поля с трудом помнила. Она бросилась к Вите после того, как огласили приговор; конвойный надевал наручники на её брата, и он покорно стоял перед ним, нисколько не сопротивляясь; люди стали расходиться, покидая зал, а затем и здание суда; Поля рванула к брату, желая ухватиться за него и обнять, — и Алик, который не мог остаться в стороне, последовал за ней. Ира, утирая слезы протиснулась к ним, не теряя надежды, урвать хотя бы Витино прикосновение, улыбку, поцелуй, хоть что-то, за что она сможет ухватиться, чтобы не утонуть в этом мороке, грязи.       Конвойный, узрев их, сухо произнёс, не давая приблизиться к осуждённому: — Не положено. — Пожалуйста… — Командир, — Алик встрял следом, — дай девчонкам пару минут. Она сестра его младшая, ни в чём не виновата ведь. — И жена, — влезла Ира, на что Алик кивнул, добавляя: — И жена…       То ли Волков его в гляделки переиграл, то ли у конвойного совесть с сочувствием проснулись, но он потеснился, давая Поле и Ире возможность заключить Павленко в объятья. Витя, правда, обнять их не мог — мешали сцепленные руки. — Не плачь… — Что теперь будет?.. — Всё путём будет, — он пытался их в этом убедить, а может, и себя, вот только Поля впервые в жизни не могла ему поверить, — ты главное береги себя, и на школу не забивай, слышишь? Ирка проконтролирует! Да, зай? Пиши мне, я тебе тоже писать буду. — Конечно. — Я к тебе приезжать смогу? — она не представляла, как это так будет, что утром он не встретит её на кухне, не пожурит за то, что проспала на учебу и не довезёт до школы, давая наставления держать при себе ингалятор; и что потом, по вечерам, не будет спрашивать, как дела и пить с ней чай с яблочным пирогом, который Софа всё-таки научила её готовить. — Всё, малая, не плачь, я ж не на луну улетаю, я вернусь, — Витя понимал, что должен вернуться, должен пережить. Ему есть, ради кого. — Я тебя буду ждать, — Поля вытирала слёзы, обнимая брата, — я люблю тебя, — почему, ну почему она так редко говорила это ему, чего стеснялась громких слов?! И теперь так жалела об упущенных моментах.       Витя грустно улыбнулся, уткнувшись ей в плечо подбородком. — Я тоже вас люблю, девчат, — и это было правдой, — больше всех.       Уже на улице к ним с Иркой подошел Алик, смурной, задумчивый, губы поджал. Курить ему хотелось страшно, но он замялся, не стал при Польке смолить, она же после операции только. Каждый из них молчал, думая о своём, пока Павленко не проронила тихое: — Спасибо. — За что? — не понял Алик. — За то, что пришел… и, если не простил Витю, то хотя бы выслушал. Я знаю, что он так вину свою загладить перед тобой пытался. Это несоизмеримо, да, но уже как есть.       Поля хмыкнула, обняла себя руками, чтобы успокоиться. Всё сложилось, как сложилось, ничего больше не изменишь. — Как есть, — согласился Алик, — Поль, если что, знаешь где меня найти. Ирк, за девочкой присматривай, как за родной, узнаю, что кошмаришь её, мы с тобой по-другому поговорим, поняла? — Поняла, — обиженно фыркнула она, отвернулась. — Алик… Я спросить хотела, как Софа?       Девочке этот вопрос дался с трудом, в горле будто ком застрял. Стыдно. Они ведь так и не поговорили с Мальцевой после той ссоры на территории больницы, а дальше… Дальше начался её личный ад, или он был всё это время, просто случались перерывы на «покурить»? Хрен знает, Полина знала одно, больше тянуть нельзя. — Ты лучше сама у неё как-нибудь узнай.       Она узнает, только чуть-чуть смелости наберется и обязательно узнает!

Технология фальши И неправильный кто я Мы забыли, как раньше Нас всего было двое И с кого нам по теме Времена паранойи против всех, но не с теми Нас всегда было двое

***

      В парке шумно, дети бегают туда-сюда, некоторые разъезжают на своих самокатах, пока родители вдогонку дают им наставления не ушибиться. Последний месяц лета не собирался сдавать осени права, продолжая радовать палящим солнцем и тёплой погодой, в которую дома сидеть совершенно не хотелось. Хотя, по правде говоря, Санька и в мороз бы сейчас не хотел оказаться в четырёх стенах квартиры — после того, как отец сообщил им сегодня утром с Викой, что они с матерью разводятся, у Саши больше не было никакого желания делать вид, что всё хорошо. Даже младшая сестра уже в курсе, в какую задницу влипла семейная лодка Рябининых — смысл притворяться? Притворство парень не любил, ценил честность. И поэтому, собрав волю в кулак, он решил позвать на прогулку Женю, чтобы честно обо всём поговорить, а ноги как-то сами повели их в этот парк, где он частенько гулял с родителями в детстве. Воспоминания дышали на него отовсюду, из каждой аллеи. Здесь он ушиб колено, и потом ему замазывали всё противной зелёнкой, от которой щипало и хотелось смыть; а здесь они ели сладкую вату и смеялись, когда папа делал из неё себе усы, изображая боярина; там приходили на пикник, и кормили потом хлебом уточек в озере. И в этом же парке когда-то ему сказали, что у него будет братик или сестрёнка, а потом родилась Вика.       В какой момент всё изменилось, Санька не знал. Но правда была в том, что родители совершенно отдалились друг от друга, перестали понимать. Отец с головой ушёл в свои мечты о лучшей жизни и издании блестящих романов; мать стала суровой начальницей, которая перебралась на сторону «бизнесменов», обирающих людей на пару со своим хитрым, но туповатым любовником. Рыжий и наглый, Санька таких всегда…       Женя прокашлялась, намекая, что она всё ещё идёт рядом, но он не сразу отвлёкся от своих мыслей. — Саш, — её голос подействовал лучше, заставил перевести взгляд и встретиться с ясными глазами голубого цвета. Цвета неба. В таких всегда было легко тонуть, и как же Рябинин жалел, что едва не променял их на другие, цвета топлёной карамели, — что с тобой? — Прости, задумался, — Санька занервничал; не так он представлял себе эту встречу, хотел же поговорить, а теперь сам витает в облаках, — будешь мороженое? — неподалёку от них замаячила палатка с пломбиром. Женя, подумав, кивнула.       В итоге вместе с двумя вафельными стаканчиками они сели на одну из лавочек в тени дуба. Ели молча; для Саньки молчание было неловким, а для Жени — загадочным. Она не понимала, в чём смысл их сегодняшней встречи. Вернее, не представляла, что такого он может ей сказать, но всё равно согласилась придти. Как бы там ни было, а их связывало немало.       Первая любовь, говорят, навсегда… И у Женьки этой первой любовью был Саша, а у него — как ей хотелось верить — была она. — Жень, — доев мороженое, Санька наконец подал голос, проглотив его. Говорить с набитым ртом было бы явно не лучшей идеей, — я, на самом деле, поговорить хотел. — Давай поговорим. — Понимаешь, я… я запутался, — Санька не знает, что и как говорить. Речь готовил, но всё к одному месту, — когда ты уехала, я не знал, как быть, — воспоминания девяносто третьего замелькали перед глазами, точно кинолента, — Эльзу убили, Алик исчез и его считали тоже погибшим, родители сраться между собой стали. И твой отъезд, он… как бы сломал всё. Я думал, что остался совсем один и никому нахрен не нужен. Вовка на своих гимнасток пялился днями, Илюха дома торчал или срывался куда-то внезапно… Да, мы с тобой общались письмами, но потом, когда я перестал их от тебя получать, я думал, что ты там нашла кого-то и забыла обо мне. Я писал тебе и надеялся, что ты хотя бы объяснишь, почему, но ответа не было.       Речь у Саньки была спутанная, скомканная его переживаниями и многочисленными размышлениями, но он старался говорить искренне. Надеялся, что Женя поймёт.       Кто ещё его мог понять, если не она? — Я тебе писала. — Знаю, — Санька кивнул и добавил, — мне Лиля рассказала, что это она письма прятала. На почте перехватывала через тётку одну и ни мои к тебе, ни твои ко мне больше не доходили. Прости меня, Жень. Я не должен был так поступать и если бы не я, всей этой ситуации не было бы. — Она тебе нравилась? — внезапно спросила Женя, желая услышать ответ. Он был важен для неё так же, как и вся его пламенная речь. Обиды больше не было, просто интерес и тяга к правде.       Хотя её, признаться, задело, что он был с другой, пока она была в Германии… Но ведь Женька сама туда укатила! И, если задуматься, то в их возрасте отношения на расстоянии — это смешно. — Я думал, что она другая. — А теперь ты в ней разочаровался, — это был не вопрос. Но Санька кивнул, обозначая ответ.       Женя вздохнула. — Ясно.       Рябинин перевел на неё взгляд и хотел спросить, есть ли шанс у них вернуть всё назад, но всё понял по её взгляду.       Женька смотрела на него так, как смотрела, когда он с ней прощался прошлым летом на автостанции.       И всё стало понятно в ту же секунду.

***

      В прохладном подъезде пахнет краской, варениками и недавно прошедшим дождём. С улицы его аромат влетает сквозь открытые настежь окна и дверь. Поля медленно поднимается по лестнице, пытаясь отсрочить неприятный момент разговора. — Может, я не такая взрослая, как ты, но он — мой брат! — на Витю показывает, с Софы глаз не сводя. Потому что подруги в своём споре сходятся в «битве зрительного контакта», — И если ты будешь нападать на него, то нападай и на меня! — Смелая сильно?! — Ну тебе же плевать, кого крайним сделать! Давай, меня ещё обвини, что пожар — из-за меня! — Думай, что несёшь! — А ты думаешь?! Это разве Витя базу поджёг? Он здесь собрал всех, по-твоему, и друга твоего надоумил прийти?! Давай, скажи, что если бы я не была в больнице, тебе бы не пришлось там отсиживаться и ты бы здесь всех спасла! — Поля чувствовала, что нужно остановиться, потому что такими темпами может произойти ещё нечто ужасное и непоправимое, но, как назло, это предчувствие оказалось гораздо медленней языка, который высказал ненужное и лишнее за пару секунд, — Уж не к тебе ли твой друг приехал, а? Или хочешь сказать, он не догадывался, что дорожка, на которую вы ступили, может плохо кончиться?! Так что не нужно здесь разбрасываться обвинениями, если посмотреть на ситуацию со всех сторон, ты виновата в его смерти не меньше!       Софа, слушая монолог Полины, поджала губы; Павленко, сообразив, что сказала лишнего, приложила на секунду ладонь к губам; Алик, прекрасно слышавший слова, посмотрел на Полину и замер, выжидая паузу; Витя только теперь решился поднять взгляд со смешанными эмоциями: болью, виной и толикой благодарности.       Слова Полины и тот факт, что она вступилась за него, не могли не радовать, но, в конечном итоге, он знал правду. — Поль, не надо, я виноват. — Соф, я… я не то хотела ска… — но было уже поздно: Мальцева посмотрела Павленко прямо в глаза и Поля за секунду тысячу раз пожалела о том, что сказала последние слова. Потому что на самом деле она так не думала, просто она хотела защитить Витю и как-то слишком разозлилась на Софу, а потом… — Да пошла ты, — это всё, что произнесла Софа, прежде чем развернуться и уйти. Ушла, не посмотрев ни в сторону Алика, ни в сторону Вити; не обернувшись. — Ну ты нашла, чё сказать, — Алик, с секунду размышляя о том, как быть, всё-таки ринулся следом за Софой.       Поля корила себя. Понимала, что перегнула палку, не должна была так говорить. Задела Софу за живое, по больному прошлась, высказалась. Разве подруги так поступают? Она насыпала соли на только образовавшуюся рану, и надеяться, что Софа её простит так скоро, было бы глупо. Но Поля всё равно пришла к ней, как только получила документы на выписку.       Зажав дверной звонок, что висел рядом на выкрашенной масляной краской стене, Павленко затихла, задержав дыхание, прислушиваясь, есть ли кто в квартире. За дверью было тихо, поэтому она нажала на противный звонок с механическим пением птичек ещё раз.       Этот поход к Мальцевой дался ей не легко, ведь после больницы самочувствие всё ещё было крайне фиговым, да и совесть девчонку мучила каждую секунду. Ей нужно было поговорить, извиниться, здесь и сейчас. Она даже речь репетировала, думала, как придет, что скажет, но когда всё же дверной замок щелкнулся и дверь приоткрылась вся её заготовленная речь куда-то испарилась. — Привет, — выдавила из себя Поля, рассматривая Софу так пристально, что ей самой даже стало неловко.       Обычно в таких ситуациях люди отводили глаза, опускали голову, но девчонка держалась стойко, как солдатик. Мальцева так и стояла в проходе, не приглашая нежданную гостью в квартиру. — Меня сегодня выписали, — зачем-то начала издалека девчонка, — Я решила первым делом заехать к тебе, потому что после нашего последнего разговора места себе не нахожу, ни есть не могу, ни спать, постоянно думаю о том, что сказала тебе тогда… Прости меня, Соф. Прости, если сможешь! Я понимаю, что мне нет оправданий…       Поля, наконец, решилась и посмотрела прямо в глаза Софы. Она ожидала увидеть там обиду, ожидала злость или даже негодование, может, ненависть, но во взгляде Мальцевой был лишь холод. Безразличный и пустой, словно все слова она впускала в одно ухо и выбрасывала через другое. Мимо.       Так же, как и смотрела — не на саму Полю, а будто сквозь. На пыльную стену подъезда. — Какая трогательная речь, — горькая усмешка. И голос задумчивый, сменившийся серьёзностью, — мне, наверное, стоит сейчас расплакаться? За твоё раскаяние свечку в церкви поставить?       Поля почувствовала, что в груди защемило. Она знала, что это будет непросто, но не рассчитывала на такой «приём». — Зачем ты так? — А как надо? Ты извинилась, но мне от этого не легче, — слова Софы будто ножом прошлись по сердцу, — думаю, тебе это тоже облегчения не приносит, — Софа поджала губы. Это был вердикт, над которым они обе думали слишком много времени, — неужели ты не понимаешь, что произошло? — Соф, послушай, — Поля собрала всю волю в кулак снова. Слова давались тяжело, — мы обе наломали дров и я пришла, чтобы сказать, что я не хочу тебя терять. Прости меня за то, что я тебе наговорила — мне, правда, очень стыдно и я жалею! Витя мой брат и я хотела только защитить его, потому что я не могла позволить тебе оскорблять его, я разрываюсь между вами, как между двух огней и я устала, понимаешь? — Понимаю, — Софа кивнула, — и я не держу. Не разрывайся. — То есть?.. — Поля замерла, боясь услышать ответ.       А он легко вылетел из уст Софы, как на автомате. Словно та тренировалась, шла к этому разговору, зная наперёд, чем всё закончится. — Он твой брат и ты всегда будешь на его стороне. Я понимаю, это нормально, потому что он — твоя семья. У меня тоже был старший брат и между подругой и им я бы выбрала его, будь он жив. Так что иди к нему, береги его. И в особенности от встречи со мной, потому что я его больше ни знать, ни видеть не хочу, — дверь резко закрылась и Софа ушла. Хлопнула ею прямо перед носом Поли, оставив её одну на лестничной площадке.       Они наломали слишком много дров. И в итоге из них построили крест.       Крест, который своими словами и поступками поставили на собственной дружбе.       Софа вошла в гостиную и, немедля, схватила стоявшую на столике бутылку коньяка. Ей нужно просто забыться. Ей нужно смириться, с тем, что…

Это конец…

К берегам без названья И осталось немного Амулет на прощанье Как звезда на дорогу

Я твоя медленная звезда

Я твоя медленная звезда