Одержимость

Рука скользила вверх вниз, с каждым разом набирая скорость. Он не отрывал взгляда от монитора, жадно, влажно и без стыда рассматривал обнаженное тело, пену, так провокационно стекающую по изгибам, и губку, на месте которой мечтал сейчас оказаться. Он завидовал ей, сгорал от ревности, но не злился — лишь безуспешно пытался дышать ровно и не позволял глазам закатываться. И корил, беспощадно ругал себя за слабость, за страх и робость. Он мог бы быть смелее, мог бы собрать сопли в кулак и сделать то, что вынуждает его сердце на протяжении нескольких месяцев. Мог бы быть настоящим мужчиной — сильным, решительным. Но он лишь наблюдал. Наблюдал, следил, боялся оторвать взгляд. И рука лишь набирала темп. Жар внутри тела с каждым разом сжигал все больше и больше. Уже даже кончики пальцев ног покрывались каплями пота и приятно пекли, но он продолжал. Продолжал молчать и каждый вечер нажимать на мышку, включать это видео. Он знал, что нарушает закон. Знал, что за это может убить себя. Знал, что никогда себе это не простит. Каждый вечер он говорил себе, слёзно обещал, что это последний раз. И потом снова и снова нажимал на ту кнопку. Дешёвый шампунь стекал по холодной плитке, и наблюдатель окончательно сдался. Его тело задрожало, но рука продолжала двигаться все в том же направлении. Вверх и вниз. Первая волна тепла накрыла голову. Он закрыл глаза, чувствуя, как дрожат его ресницы и болит верхняя губа. Вверх и вниз. Белые капли упали на стол, презрительно смотря на него, осуждая, напоминая о том, какой ужасный поступок он сейчас совершает. Но приятные вздрагивая побеждали в этой войне. Чувствуя свободное падение, он отдавался этому наслаждению целиком. Полностью. Весь. Вверх и вниз. Чувства поднимались до высшей точки, наполненной желанием признаться. Желанием прямо сейчас поехать в ту маленькую обшарпанную квартирку. Прямо сейчас накинуться и затащить столь желанного, но столь запрещённого, в кровать, не думая о последствиях. Он готов был даже связать, закрыть ему рот и не слышать отказ. Готов был терзать молодое тело до утра, оставляя синяки и засосы. Он хотел его настолько, что лишь одна мысль о том, что он коснётся этих плеч, тонких рук, сводила с ума, кидала его в океан возбуждения. Он выгорал изнутри, обливался потом, забывал как дышать и представлял, представлял и ещё представлял. Он не мог остановиться. Он хотел. Мечтал вдолбить причину своих бабочек в животе в кровать, забыв, что дышать — жизненонеобходимо. Вожделел. Влажно видел, как его руки сжимают тонкую шею и чувствуют напряжённые мышцы, сбитое дыхание кончиками пальцев. Или как грубо хватают затылок, требуя большего. Требуя глубины. Желая прочувствовать своего любимого изнутри. Везде и часами он готов его изучать, трясти и слушать этот голос. Слушать, как он кричит. Пускай даже от боли, пускай даже от страха. Пусть он бы просил остановиться, перестать. Быть нежнее, медленнее. Слишком долго ожидание перекрывало воздух. Слишком долго он ждал этого шанса. Нет сил больше отступать и покоряться чужим словам. Белые капли стекали по ножке стола, осуждая. Но он все представлял. Представлял, как остановилось б его сердце, как замерла б грудь. Он заставил себя почувствать то влажное тепло, что покрыло б их животы. Услышать, тот сорванный голос. Почувствать резкий горячий запах, и упасть обессилено рядом, ощущая, как тело рядом все ещё содрагается, трясётся. Как он откашливается, тяжело дышит и не может даже пошевельнуться. Вот это он хотел бы видеть. Хотел бы видеть, что довёл до того, что по щекам тихо побежали б слезы. Хотел бы после всего аккуратно поднять его на руки и отнести в ванную, обещая, что следующий раз будет нежнее, мягче. А потом, ночь спустя, ещё сильнее истерзать его бедра, да так, чтоб услышать молвы. Чтоб увидеть, как он на коленях просит остановиться. Не причинять больше этой боли. И лишь одна эта картина вызывала у него сильнейшее возбуждение. Но он представлял и ненавидел себя. Ругал, покрывал матом и сжигал себя заживо. Но не мог сопротивляться этим мыслями. Чувство вины и стыда накрывало его с головой, как только последняя дрожь стихла, мышцы расслаблялись. Он тонул в презрении к самому себе, захлебывался и глотал слезы. Считал себя отвратительным, не мог смотреть в зеркало и скатывался по стене на пол, закрывая руками лицо и больно впиваясь пальцами в кожу. Он понимал, что ходил по лезвию ножа. Чувствовал, что безумие захватывает его сознание, но поддавался, ведь не мог ни отказаться от наслаждения, ни воплотить свои желания. Это одержимость, — признавался он себе и тут же шёл к экрану монитора, расстегивая брюки. Он болен, одержим, зависим, но он не хочет лечиться. Ему тяжело, он умирает изнутри от того, что он в музее, где запретили трогать — лишь смотри, наблюдай. Запретил он сам себе. Запретила его слабость. Запретил страх быть отвернутым. Страх услышать отказ. Страх того, что он не сможет проигнорировать этот отказ, как он себе представлял. Он не сможет быть таким же сильным, как в своих больных фантазиях. Он боялся, что холод разобьёт его, разрежет на мелкие кусочки, как делают с непригодными для использования купюрами. Боялся оказаться непригодным, не тем, не таким. Не особенным. И поэтому скрывался, тайно следил и сжимал в зубах полотенце, чтоб не издавать лишних звуков. Оставался лишь тем наблюдателем. Посетителем музея. Вибрация эхом отразилась от стен комнаты. Она тотчас развеяла все картины, что рисовало его воображение. Трясущимися руками, он схватил телефон, пытаясь попасть по нужной кнопке, и быстро привести себя в адекватное состояние. Только не он… Голова шла кругом от такого резкого всплеска адреналина на фоне страха и паники. Но нужно было собраться, взять трубку и не подать виду. — Слушаю. — Привет, Арс, не спишь? — с лёгкой радостью спросил голос на том проводе. — Нет. А ты ч-чего, — дыхание предательски не давало нормально говорить, — чего звонишь то? — Ты так тяжело дышишь. Все нормально? — Да, да, все хорошо. Просто я это, — глаза быстро побежали по комнате, но так и не нашли за что зацепиться, чтоб выставить это за адекватную причину. Зато остановились на мокром столе, что тут же заставило кровь прилить к щекам Арсения. — Я по-онял, — с улыбкой протянул парень, поджигая сигарету, догадавшись о том, в какой ситуации застал мужчину. Выйдя на балкон, он окинул взглядом город. Где-то здесь жил человек, что сейчас вызывал у него мурашки по коже лишь одним своим несдержанным вздохом. Но где именно, как он выглядит, та даже его полное имя, Антон не знал. Он хотел, но ему не позволяли. Никакие намёки, приглашения и даже открытые просьбы не могли сломать эту стену, за которой спрятался его постоянный собеседник. Он пытался, упрашивал, но слышал лишь бархатный смех и томное: «нельзя, малыш, нельзя». И от этого «малыш» что-то тянуло низ живота, и дышать становилось тяжелее, и будто уши закладывало. Так приятно и в то же время, так больно — холод резал его сердце. А оно то хотело, билось и готово было согреть их обоих своей любовью. И с каждым таким милым прозвищем, фразой, сказанной шёпотом, и дыханием, что улавливал микрофон, у Антона что-то взрывалось внутри, обжигая легкие и посылая лёгкую головную боль. Он не мог самому себе признаться, но он влюбился. Влюбился и потерял голову от этих чувств. Он не выпускал из головы этого скрытного Арсения, что был всегда здесь, рядом, и при этом всегда таким далёким, недоступным. Он краснел от его пошлых шуток, отнекивался от всех неприличных вопросов, а мысленно рисовал себе запрещённые в России сцены из самых развратных фильмов. И от этого было так не по себе, но так этого хотелось. Так затягивали его эти неприличные фантазии, что губы сами раз за разом просили о встрече. Он сделал большую затяжку, сжал ограждение балкона и, собравшись с мыслями, глубоко вдохнул. — Арс, — в душе у него все вдруг сжалось от своего имени, сказанного Антоном на выдохе, — приезжай, а? — Милый, ты же знаешь… — Заткнись, — перебил парень, сжав скулы. — Просто возьми, блять, и молча приедь. Хоть раз, — слеза упала на его кулак. — Я же люблю тебя… Что-то внутри Арса с грохотом упало и разбилось. Осколки впились в органы, и внутренние кровотечение заполнило все пространство. Сердце захлебывалось, но не сдавалось. Оно билось, с каждым ударом набирая скорость. Билось и надеялось, что сможет выдержать это испытание. В глазах все помутнело. Сказанная фраза эхом звучала в его голове, гуляла между желанием, запретом и страхом, все больше и больше отдаваясь болью. В ушах все зазвенело, и слух окончательно покинул Арса. Лишь этот голос. Голос, полный решительности, смелости. В этих нескольких словах была собраны все силы, что были в Антоне. Он долго держал это в себе, но все же смог, выговорил. Не запнулся, не засомневался, не передумал в последний момент. Он сказал, выпалил все на одном дыхании, в полукрике, но смог донести то, что долгое время терзало его душу. Арсений сделал глубокий вдох. Его ресницы быстро захлопали, а сухие губы приоткрылись, с дрожью выпуская горячий воздух. Но он быстро собрался и, сжав футболку на груди, сделал свой голос максимально низким. Актёр чертов. — Выезжаю. — А-а, а адрес? — запнулся Антон, подавившись и судорожно хватая воздух. Он не ожидал. Надеялся, но до последнего не верил. — Я знаю его, — и гудки. Арс за считанные секунды переоделся, собрал по углам комнаты деньги, ключи, бумажник, и выбежал, хлопнув дверью. А белые капли все так же осуждающе смотрели на пустое кресло и невыключенный экран монитора, где со скрытых камер видеонаблюдения было видно, как Антон ходил по своей небольшой квартире и быстро убирался перед приходом столь долгожданного гостя. Осуждающе смотрели. Презирали.