Васанистирион

      Привычная серость за окном впивается в сознание, окрашивая все мысли в пресный, уже успевший надоесть, блёклый цвет, заставляя даже самые яркие и позитивные картинки, всплывающие перед глазами, гаснуть и превращать их из красивых воспоминаний в чёрно-белую плёнку, которая с годами затирается, переставая проявляться, и навевать приятное чувство ностальгии. Огромные ледяные капли с силой вбивались во все поверхности земли, которая будто покрываясь мурашками, собирая их в бисеринки пыли на дорогах, гоняя ветром и до последнего не впитывая. Дождь — это некое противостояние земли и неба, дождь — это движение. Движение, за которым мы всю жизнь гонимся, оно растворяет в себе, заставляет забыть о гнетущих мыслях, эта слепая стихия с головой окунает в себя, а наше уязвимое, слабое перед самим человеком, сознание, каждый раз находит резонанс в природе, помогая убежать от самих себя. Дождь сохраняет или возвращает тепло, и защищает тепло; дождь — всеобщее и постоянное движение: в этом пространстве движения, собственно, родилась и продолжается жизнь, в этом пространстве движения рождаются наши эстетические оценки — какие? какую целостность мы пытаемся охватить? Воздух пропитывается напряжением, разрешая дырявить себя неприятными осадками, внедрять в себя жизнь и земля до последнего старается оттолкнуть сырость, но всё же поддаётся, разрешая смыть с себя тяжёлые шаги и пульсирующую энергетику гнилого человечества. Очередной раскат грома… Вспышка… Кислород будто перекрыли, в барабанные перепонки ударилась новая волна звука, заставляя мозг быстро болезненно включиться и работать, не давая ни секунды на то, чтобы приятная нега скатилась. Глаза резко распахнулись, ударяя ресницами о кожу. Громкий крик пронзил комнату, отскакивая от холодных, замёрзших от порывов ветра, стен. Тело схватило судорогой, проскальзывая склизкой щупальцей вдоль позвоночника, и юрко проникнуть в ошарашенный резким пробуждением мозг. —Да ты заебал, я тебя уже больше чем будильник ненавижу, ни одно утро не начиналось с пения птичек, вечно твой ор, чё тебе на этот раз приснилось? Эд — прекрасный сосед по комнате, потому что его почти никогда в ней не бывает, он то на работе зависает, то потом пропивает и прогуливает заработанное «непосильным» трудом. Но если посчастливится его застать в комнате, то спокойно можно поговорить по душам, жаль, что Шастун не фанат такого, не любит он, чтобы советовали что делать и как делать, наверное, поэтому он почти год не появлялся дома, дабы не слушать нравоучения матери, но, к сожалению, мы живём в век прогрессивных технологий и заботливая маменька умудряется и по телефону наставлений надавать, от которых уже откровенно тошнит, но ей же ведь не скажешь «заебала», поэтому каждый раз приходиться делать вид, что тебе они очень важны и ты к ним непременно прислушаешься, а у самого слова горечью на языке собираются и грозятся сорваться, но ты терпишь, не давая себе выйти из себя, поэтому достаётся потом окружающим, которые в плохом настроении парня ну ни как не виноваты. —Алё! Я с кем вообще разговариваю? Надо почаще к тебе заходить, а то совсем забудешь, как с людьми общаться. Желания рассказывать Выграновскому об очередном кошмаре естественно нет, а точнее каждый раз сочинять новый, ведь с восьми лет один и тот же он как на репите прокручивается каждую ночь, будто это воспоминание хочет вытеснить все остальные и каждый день пожирать мозг, отдаваясь невыносимой болью, будто оно пытается раскрутить извилины и превратить организм в овощ. Этот кошмар заставляет мозг забывать как функционировать и запрещаеь генерировать новые воспоминания. — Не надо, мне и Володьки хватает, —шатен потянулся, нехотя выползая из-под одеяла, с головой зарываясь в шкаф и выискивая там зубную щётку с пастой. — М-да, если тебе с этой усатой тварью приятнее общаться, чем со мной, то пожалуйста, — Эд смешно замахал руками, отвлекаясь от сбора сумки, смотря на сгорбленного и наполовину находящегося в шкафу Шастуна. Бесит, безумно бесит, во-первых не надо называть Володьку усатой тварью, а во-вторых, это желание общаться с ним, он же ведь не просит, не надо выслушивать его проблемы, забивать себе ими голову и думать, как бы ему помочь. Он сам не знает в чём проблема, хотя предполагает откуда ноги растут… Да и вообще ему бы самому разобраться чего да как, а потом уже людям головы забивать, ведь они все такие благородные, им всем есть дело до его проблем, в такие моменты Шастун чувствует себя эгоистом, которого чужие проблемы не волнуют, он предпочитает не лезть в чужое дело и личную жизнь, даже когда просят. —Ну чего ты, Эдюнь, ты у меня один такой незаменимый, и никакой Володька мне не нужен, когда рядом ты, — Антон наконец вынырнул из деревянной коробки. Нататуировонное тело вздрогнуло, и резко отшатнулось, будто зеленоглазый кислотой в него брызгнул, а не пошутил. — Иди в жопу со своими гейскими шутками, меня твоя тощая задница не привлекает, — брюнет смотрел из подо лба насупившись и тяжело дыша. Шастуна в жизни мужики не привлекали, его и девушки не особо то интересовали, ему дела не было до этих вечно сосущихся и зажимающихся по углам парочкам, не бесило, не пробуждало чувство зависти, просто похер, это сначала пугало, потому что чувство того, что он на всю жизнь останется один, неприятно тянуло в грудной клетке и жгло сознание, а потом, со временем, он научился жить с этим, и теперь чувствует только как ледышка внутри неприятно скользит по органам, остужая пылкую энергичную натуру, быстро стирая с лица искреннюю улыбку, а сердцебиение замедляет и выравнивает дыхание, превращая молодого весёлого парня в тряпичную куклу, которая не может найти кукловода и валяется в пыльном углу грязной тряпкой. — Ой, блять, сам же начал, — шатен схватил полотенце, не забывая его скрутить, и пару раз переебать им Эда, получить в ответ отборный мат, и выбежать из комнаты. На самом деле за Шастуном уже второй год бегает Кузнецова. Выграновский вечно шутит, что бедная девчонка на собственной слюне подскользнётся и так свои кривые ноги переломает. Попытки привлечь внимание ничем, по его мнению, не привлекательной длинной шпалы пытались многие девочки, но уже в середине первого курса оставили попытки, и лишь Ира вцепилась в него, врастая в его жизнь, плотно зацепившись корнями влюблённости, неприятно стараясь зацепиться за остывшую, отстранённую и чёрную, как дементор, душу, и это нет-нет да и раздражало, но шатен благородно не грубил и не отталкивал, иногда только намекал, что ничего у них не получится, но девушка за цветастой пеленой этого дурацкого чувства не видела недовольное лицо напротив, а мысли о возможном призрачном шансе (надуманным ею), закрывали уши, и не то, чтобы зеленоглазому она совсем не симпатизировала, красивая ведь и умная, но Антону вообще не до этой сопливой поеботы, которая называется отношениями, он слишком часто занимается самокопанием и витает в мыслях, гуляя по своей голове в поисках оптимистичных мыслей, заглядывая в каждый укромный уголок, но это как искать иголку в стоге сена, во-первых, бессмысленно, а во-вторых, если уж посчастливится всё-таки найти, то можно так сильно на неё напороться, что она вопьётся в тёплую плоть, задевая синеющие под кожей вены, и быстро доберётся по ним до сердца и, возможно, убьёт, но это пол беды, он давно уже себя подготовил к этому и продолжает искать, забывая, что некоторые цели не стоят таких усилий, и что ответ в основном лежит на поверхности, это просто люди всё усложняют, а потом обременяют себя поисками решения. Вот отсюда и вопрос, когда тратить время на отношения, если он слишком занят поиском лекарства для его сознания?

***

Свистящий и естественно раздражающий этим чайник, буквально выдернул Шастуна из размышлений, стирая серую пелену перед глазами и выпихивая тело из анабиоза, заставив выпустить сигарету из изящных музыкальных (так мама сказала) пальцев на пластиковый подоконник, и быстро прожигая его, оставляя коричневатые следы на белоснежной (хер там, давно эти подоконники засраны чем только можно, тут если посмотреть внимательно, можно и салат собрать, то кусок помидора, то пол листа салата, то дохлый таракан, и нет, Шастун не ест тараканов, но когда жрать нечего, можно и его захавать, в голодуху и хлорка творог, как говорится) поверхности. — Шастун, ты пол общаги на уши своим чайником поставил, выключи его наконец, — на пороге замерла самая милая (по мнению Антона) девочка из всех, кого он когда либо встречал —О, Окс, привет, — Шастун, стряхнув остатки пепла с подоконника, выключил надоедливую посудину, подходя к девушке и трепя её за пухлую щёчку, как же он их обожал, девушка напоминала милого хомячка. — Ну прекрати! — Окс отмахнулась тоненькими ручками, заставляя наглого парня отойти и не трогать её бедные щёчки, не для него она их растила, — ещё раз так сделаешь, я тебя ответственным поставлю по журналу с пропусками. Оксана Фролова — самая прекрасная староста группы, одновременно понимающая и в меру строгая, и прикроет если что, но потом от неё отхватывать пиздюлей хочется ещё меньше, чем от препода, и не дай бог декана, даже не знаешь, что страшнее — гнев Фроловой или выговор. Она единственный друг Антона, который является представителем слабого пола, хотя если ей так сказать, можно и по загривку получить, потому что «слабый?! Я тебе покажу слабый», поэтому с этой боевой девочкой нужно быть поаккуратнее, но именно за это Шастун её и любит. — Ладно-ладно — Антон поднял руки вверх, капитулируя и медленно отходя назад, — чай будешь? — получив кивок, шатен понёсся в комнату за ещё одной кружкой, а когда вернулся, увидел довольную подругу с тарелкой блинов и рядом стоящей баночкой сгущёнки, ну и вот как её можно не любить? Парень поставил кружку с горячим, безумно сладким, таким, что аж зубы сводит, чаем, перед девушкой, откровенно не понимая, как эту гадость пить вообще можно, и принялся пить свою горяченную безвкусную жижу, которая так напоминала его жизнь, ну да, он такой вот любитель пострадать, поэтому даже лишил себя радости пить сладкий вкусный чай, любил он проводить параллель с серыми, противными и блёклыми предметами, сравнивая их со своей жизнью, а потом мучаться от противно шкрябающих мозг депрессивных мыслей. А вот этот ваш сладкий чай, своей этой сладостью последние мысли склеит и превратит в сахарно-ванильную поеботу, от которой не то, что тошнит, от неё наизнанку вывернуться хочется, и попросить, чтобы соскоблили сладкий налёт со внутренностей, ибо он страдать мешает. Сидящая рядом Оксана несдержанно морщилась, не понимая Шастуна, мало того, что без сахара пьёт, так ещё всякой херни туда намешает и сидит с постной рожей пьёт, будто этого говна жидкого ему кто-то налил, а не он сам. — Окс, это очень вкусно, Суркову повезло, — он весело улыбнулся, как всегда фальшиво, продолжая уминать блины, щедро макая их в сгущёнку. В этом весь Шастун, чай сладкий значит нельзя, а вот приторно сладкую сгущёнку за милую душу, девушка оставила всякие попытки понять этого дурака, потому что ей кажется, что он и сам до сих пор не разобрался в себе, что уж об остальных говорить. —Угу, ещё как, а.а у тебя как на личном, так и не подпустил к себе Кузнецову? Девчонка то хорошая, —девушка откровенно боялась спрашивать у Антона про личную жизнь, ибо он реагировал слишком остро и вечно бурчал, что ему никто не нужен, он сам по себе, и лучше он до конца жизни будет жить с Володькой, чем ему будет ебать мозг какая-то баба, а ещё Володьке много и не надо, пару хлебных крошек, и чтобы его не раздавили случайно, за чем Шастун внимательно следит, и если кто-то попробует безжалостно прихлопнуть его тапком, он сам переебёт чем-нибудь потяжелее этого кровожадного убийцу, а вообще, этот таракан должен быть самым счастливым, ведь такую заботу от Шастуна получить практически невозможно, особенно тем, кто безжалостно пиздит его еду, но у Володьки как-то получилось втереться в доверие. Только что причавкивающий довольный парень резко помрачнел. Глаза потемнели и заполнились хладнокровием и безразличием к собеседнику, заставляя его съёжиться под прожигающими изумрудами и почувствовать, как неприятное чувство страха медленно, ледяным покровом пробирается от самых пяток до кончиков ушей, заставляя замереть, потому что ледяная корка, как вторая кожа, замурована в себе, сковывая даже самые малейшие движения. — Спасибо за блины, — Антон резко встал, неприятно карябая деревянными ножками стула по потрескавшемуся полу, забирая недопитый чай с собой в комнату и оставляя после себя шлейф из неприятного, леденящего душу недовольства, вызванного вторжением на территорию, которую он даже для самого себя пометил красным восклицательным знаком и табличкой «не влезай, убьёт!»

***

В этом неприятном, душном здании настолько громко, душно и светло, что хочется недовольно морщиться и закрывать лицо от надоедливых лучей, и тихонько всхлипывать от печали и скуке по холодному дождю, серому небу, и прохладному свежему, наэлектризованному жизнью воздуху, который помогал лёгким раскрыться в полную силу, а мысли освежиться и встряхнуться от мозговой пыли, которая жирным слоем оседает и не даёт нормально думать, что дико бесит, особенно человека, который в свободное время предпочитает не чтение книг и просмотр сериалов, а сидеть и думать, думать, думать. —О! Шаст, привет, ну чё, как думаешь, кто в этом году? — Дима схватил Антона под локоть, медленно проталкиваясь через толпу студентов, которая невольно расступалась перед большой, нагоняющей своей вечно недовольной рожей шпалой, да у них вся группа как отряд самоубийц, чего только один Макаров стоит. Вообще, перед Шастуном расступались первокурсники из-за его внешних данных, остальные же курсы уважали парня, он почти сам своими тощими, но умелыми ногами, которые прекрасно владеют мячом, принёс институту два кубка. А участия в олимпиадах по литературе и математике, вызывали уважение не только у учеников, но и у преподавателей. Сам же Антон делал всё это лишь для себя, дабы занять оставшиеся, без отвлекающей деятельности, мозг, который раз за разом сжирал себя, больно распирая в голове, давя на черепную коробку. Парень ни в коем случае не надеялся на некую популярность в учебном заведении. — Не знаю, Дим, мне как-то похуй, —ещё одна особенность этого невинного на моську парня, не сходился он характерами с кураторами его группы, именно с кураторами, ведь за первый год его обучения их уже трое сменилось, правда последняя сама ушла, ссылаясь, что не хочет в декретном отпуске держать место, ну кто этой дуре поверит? Некоторые приходят на работу, а потом беременеют почти сразу, чтобы декретный отпуск оплачивался, и место работы всё это время никуда не денется, ясно было как день, что она ноги уносила подальше от их группы, дабы забыть этих ребят как страшный сон. — Интересно, этот долго продержится? — Дима наконец выпустил тощую руку, вошёл в светлую огромную аудиторию, занимая себе место подальше, Антон же любил сесть поближе, чтобы выводить препода своим ничего не деланием, а потом спокойно отвечать почти на любой заданный вопрос, и тихонько упиваться приятным, растекающимся по внутренним органам сладкой патокой, чувством маленькой победы. — Этот? — Антон замер на проходе, потому что с мужиком ему тягаться не приходилось, если Валерия Петровича не считать, но тот уже стареньким был, поэтому съебался без особых нервотрёпок, не желая оставлять последнее здоровье на работе. Чувство неизвестности медленно задымляло голову, а подступающий адреналин озаполнял каждую клеточку тела, будоража и сбивая с толку, пуская мелкие противные мурашки, разжигая какой-то интерес. — Молодой человек, я могу пройти в аудиторию или мне от сюда вещать студентам? — за спиной послышался приятный, бархатный, такой отдающий теплом и чем-то интригующим, что действительно будоражило, заставляя хотеть слушать и слушать его голос. Антон лишь недовольно фыркнул, закатывая глаза, слегка отходя с прохода, почувствовав как крепкая рука легла на плечо, и протолкнула его, освобождая себе проход, и тело сзади, отдающее приятным запахом и теплом, быстро проскользнуло, почти не касаясь. Заваливая своё уже уставшее тело на первый ряд, и ловя на себе удивлённый голубоглазый взгляд, будто Антон только что Америку открыл, а не сел за первую парту, юноша самодовольно хмыкнул, поднимая глаза на необращающего на группу внимание преподавателя, что предоставило возможность внимательно изучить его. Белая, почти прозрачная кожа обтягивала подтянутое тело, позволяя венам деформировать её, создавая красивые выпирающие узоры, чёрные, густые, идеально уложенные волосы, красиво впитывали солнечный свет, позволяя ярким лучам путаться в них и отбрасывать серебристые отблески. Чёрные, не менее густые ресницы отбрасывали тень на впалые щёки, иногда подрагивая при чтении какого-то документа, и наконец глаза, в этих светящихся теплом и заботой антрацитах таилась какая-то нагнетающая страх тьма, не на поверхности, а где-то глубоко, заставляя примагнитить к ним всё внимание, в попытке разглядеть эту неприступную загадочность будоражущую сознание. — Шастун! — некода тёплый и заботливый голос теперь таил в себе хитрую усмешку и каплю раздражения, от чего мозг даже не сразу проанализировал исходящий из тонких губ голос, — он у вас всегда такой или только на меня внимание не обращает?! — Чё? — в голове до сих пор дребезжит громкий раздражающий голос, противно бегая по ушной раковине, всё время отдаваясь эхом. —Ну неужели, ещё разок, меня зовут Арсений Сергеевич, — Антон мысленно выделяет -геевич, и тихо прыскает себе в кулак от тупой шутки, — я сказал что-то смешное? — брови мужчины изумлённо взлетели вверх, собирая на лбу морщины. — Нет-нет, что вы, — так легко? Он так легко ведётся на провокационное поведение? Что ж, зеленоглазый думал, что будет труднее. — Жаль, — Попов улыбнулся уголком губ, прищуривая глаза, и это тоже бесит, по-моему слишком дохуя раздражителей на один квадратный метр. Да и раздражает то, что Попова оказывается не выбесило поведение юноши, а просто позабавило, не более, — ладно, перейдём к делу, и так, ты поможешь Фроловой заполнить некоторые документы, ибо в начале семестра ей самой будет очень тяжело, а насколько я знаю, вы единственные, кто живёт в общежитии из всей группы. Чё, совсем охуел, заняться что ли больше не чем? У него, между прочим, помимо учёбы есть тренировки и пиздострадания, ну абсолютно не до бумажек Фроловой. Негодование неприятно оседает горечью на языке, готовясь вот-вот сорваться и прожечь Попову его идеальный еблет. — Нет, — твёрдое несогласие разрезало пропитанную тишиной, в ожидании «что же будет дальше?» аудиторию. — Я не спрашивал, — не отвлекаясь от документов, всё так ж стойко, произнёс преподаватель, не желая припираться с наглым студентом. — А я сказал нет, на этом всё? Мне нужно идти, — Антон демонстративно встал, сгребая телефон с парты, и закидывая портфель на плечо направился к выходу. — Нет, не всё, откажешься — я тебя назначу ответственным за пропуски, — даже не оборачиваясь на борзого студента, брюнет вальяжно приземлился на стул, складывая руки в замок и щурясь от назойливых лучей, коварно пробирающихся через огромные окна. Так раздражать Антона никто давно не умудрялся, новые преподаватели при приходе на работу даже не трогали парня, ибо заранее были предупреждены о строптивом и непреклонном характере, но этот же лезет на рожон, о чём люто пожалеет, потому что сейчас в парне, как кислота, плещется гнев, ударяясь большими волнами о внутренности, прося выхода. — А пососать не завернуть? —довольно тихо для остальных, но громко для Попова выплюнул студент, кривя губы в ухмылке, замечая как преподаватель слегка дёрнулся, принимаясь нервно постукивать ручкой по столу, резко переводя взгляд на не любящего внимание, в любых его проявлениях, Шастуна, но в такие моменты он чувствовал себя гедонистом, это наверное, единственное, что увлекло его с головой — проявление агрессивного, но пропитанного страхом внимания, таким оно ему безумно нравилось, словно энергетический вампир, выводить на эмоции, изматывать не только себя, но и окружающих, ведь в нём уж не осталось эмоций, он был пресным и неинтересным даже самому себе, пора добивать остальных и словно губка впитывать их энергетику, чтобы позже бездарно растратить. — Все свободны!..Кроме Шастуна, —Арсений недовольно покосился на парня прожигающим взглядом, заставляя того непроизвольно съёжится. Когда из аудитории вышел последний студент, а дверь громко захлопнулась, впечатываясь в откос, будто громко крикнула, что путей отхода нет. Попов медленно поднялся со стула, подходя к первой парте и присаживаясь на угол, свысока смотря на ученика сквозь идеально чистые стекла очков, вызывая у последнего чувство собственной ничтожности и беспомощности, задавливая одним лишь взглядом и тяжёлым дыханием. На этом ничтожно маленьком расстоянии чувствовалось, как преподаватель не просто зол, он в ярости, эта волна недовольства накрывала оппонента с головой, будто заковывая его в маленькой клетке и выкачивая оттуда весь воздух, за пределами которой с каменным лицом стоял Попов, перекидывая между пальцев ключи от замка. — Послушай сюда, мальчик, — Арсений слегка наклонил голову в бок, смотря в наглые, не выдающие ни одной эмоции глаза напротив, внимательно изучая его и анализируя, — мне абсолютно всё равно как ты вёл себя с остальными кураторами, но такого отношения к себе я не потерплю, я же могу сделать так, что ты вылетишь от сюда с позором, и никто даже ни секунды не будет жалеть, что от тебя избавились. И поверь, твои достижения никого не остановят, — Попов, словно хищник, медленно наклонился к парню, чувствуя как от него не исходит никакого напряжения или испуга, с таким он сталкивался впервые, его не то, чтобы не воспринимают всерьёз, его в принципе не воспринимают, он будто пустое место, — я понятно изъясняю? — улыбнувшись уголком губ, оголяя белоснежные клыки, брюнет, дождавшись утвердительного кивка, незамедлительно отстранился, окидывая неприятным, липким, оценивающим взглядом всё также расслабленного студента, — а теперь пошёл вон из аудитории. И если я услышу хоть ещё один мат, я клянусь, вот этим самым степлером сцеплю твои губы ржавыми скобами без анестезии. Антон пулей вылетел из аудитории, оглушительно хлопая дверью, чувствуя как сердце тарабанило по грудной клетке, заставляя закипать кровь, бурлящая алая жидкость с дикой скоростью разливалась по венам, ошпаривая кожу, казалось, что внутри он весь горел с такой силой, что буквально через несколько секунд он превратится в огромный неконтролируемый пожар, безжалостно сжигающий всё живое на своём пути. В висках противно пульсировало, голова просто разрывалась, не привыкшая к таким эмоциональным встряскам, ведь всегда их игнорировала, не обращая ни малейшего внимания, ибо считала их недостойными его. Парня просто разрывало на части, на малейшие кусочки с неприятным влажным звуком, оглушая его и оставляя в голове лишь белый шум, заглушаемый громкой музыкой, доносящей из моментально включенных наушников, дабы заглушить противно бьющиеся ураганом мысли. Сжатые от злости губы старательно обхватывали сигарету, втягивая всё больше спасательно-успокаивающего дыма, туша разбушевавшуюся стихию внутри, обволакивая таким породнившемся запахом никотина. — Ну что ж… Посмотрим, кто кого, — нездоровый блеск мимолётно озарил пропитанные злостью и уверенностью изумруды.