О фикусах, родинке под глазом и трёх ложках сахара.

      Ещё в самом начале Ойкава обозначил определённое правило: когда им двоим было плохо до скрежета зубов, будет лучшим решением отдалиться друг от друга и прийти в себя. Тоору без сомнений готов был поддержать Сугавару, но только если он сам не нуждался в паре хороших слов. Сейчас ситуация была совсем иная. Тоору злой и потерянный после разговора с Иваизуми, а Сугавара оставленный один против всего мира, который решил обнажить клыки так резко. Тупиковая ситуация. Нарушить договорённость – сделать шаг вперёд с завязанными глазами и рискнуть угодить в волчью яму. Постараться пережить это всё самому – скормить себя чудовищам за спиной. — Ты что-то хотел, Суга-чан? — Ойкава широко зевает и сонно потирает затылок, — Я собирался спать и…О.       Сугавара быстро трёт рукавами заплаканные глаза, шмыгает носом и много извиняется. — Я не подумал, когда написал тебе. Прости. Спи дальше, ладно? Не волнуйся, я как-нибудь сам. Просто хотел увидеть тебя, а теперь могу и идти. — Нет-нет-нет! Лучше уж заходи, куда я тебя отпущу в таком виде! — Ойкава громко шикает, когда Коуши пытается пойти вниз по лестнице. Со стороны соседской двери доносятся какие-то шумы, и у бывшего капитана Сейджо сердце уходит в пятки. Если сейчас оттуда выйдет та конфликтная дамочка, которая один раз треснула Ойкаву по голове сумочкой… Сугавара не успевает даже пискнуть, когда его затаскивают в квартиру и громко хлопают дверью как раз перед тем, как из проклятой соседской двери выглянет раздражённая брюнетка. — Прости. — Не стоит извиняться, Суга-чан, — Ойкава вымученно улыбается и легонько стучит пальцами по красному носу Сугавары, — сделать тебе чай? Три ложки сахара и печенье с шоколадной крошкой. Я помню. А потом ты расскажешь мне о том, что произошло, и почему тебе потребовалось резко меня вызвонить.       В объятиях Ойкавы тепло. Он просто придерживает Сугавару за лопатки и вторую руку кладёт на дрожащее плечо, но этого достаточно, чтобы вызвать новую волну переживаний. Коуши жмётся ближе, ладони кладёт на широкие плечи и просто молчит.       Сто раз произнесённые слова поддержки звучали не ново, но Сугавара нуждался хотя бы в избитом «всё будет хорошо, Суга-чан. Скажи хоть что-нибудь». Ойкава наверняка хорошо провёл день и сейчас собрался лечь спать, чтобы завтра вновь покорять этот мир, а Сугавара завалился посреди ночи: замёрзший и заплаканный.       Но если у Ойкавы был отличный день, то почему уголки его глаз красные, будто бы от слёз?

***

      Палочки, которыми Ойкава брал лапшу, падают на стол, катятся к краю и падают на пол. Тоору чувствует, как дёргается его глаз. Когда Коуши только появился на пороге, Ойкава почувствовал быстрый укол злости, а потом он посмотрел в заплаканные глаза Сугавары и удивился. Неужели, от счастья заплакал и пришёл поделиться хоть с кем-то? Но почему Коуши притащился именно к Ойкаве, а не стал целоваться где-нибудь со своим новым парнем..?       Блять.       Уже тогда можно было заподозрить что-то неладное. — То есть твой Даичи сказал что-то хуже, чем простой дурацкий отказ? — Он был на эмоциях… — вяло произносит Сугавара, катая лапшу в тарелке. Ойкаве захотелось заскулить от одного вида такого Суги. — Нет, он был не на эмоциях. Он слился. Нихера нормально не объяснил и просто убежал от тебя и твоего признания, а значит поступил, как самый настоящий трус, — Ойкава раздражённо цокает языком, мельком смотрит на сжавшегося Сугавару, который выглядел таким маленьким в большой домашней футболке и шортах Ойкавы, и неожиданно для себя начинает говорить мягче и спокойнее, — Суга-чан, я не хочу сказать ничего плохого про человека, в которого ты влюблён, но…Ты заслуживаешь лучшего, слышишь меня?       Сугаваре нужно было услышать что угодно, чтобы на душе стало хоть немного лучше. И это «что-нибудь» едва ли пересекалось с Даичи хоть каким-то образом. Глаза опять противно защипало. — Ох, ебена мать, Суга, прости меня… — Ойкава ставит себе шестой щелбан за этот вечер, потому что именно столько раз Сугавара выглядел опасно близким к слезам, — тебе нужно отвлечься, а я что-то несу. — Это моя вина, это я наверняка сделал что-то не так… Даичи просто противно от меня. Если я сдеру с себя эту кожу, выверну себя наизнанку и перешью заново, сможет ли он меня полюбить? Я испугался и написал тебе, а потом звонил и звонил, пока не разбудил. Мне было страшно, а сейчас неловко. Ломаю жизни сразу двум людям одновременно.       Эту ночь можно было назвать знаменательной, потому что Ойкава наконец-то начал думать перед тем, как сделать. Ну или не совсем. — Вставай. — Чего? — Хочу кое-что сделать.       Решение пришло быстро и неожиданно: сестра перед переездом подарила Тоору проигрыватель и несколько пластинок с разными музыкальными группами, а мама всегда говорила, что музыка и хороший человек рядом могут успокоить. Ойкава не знал, был ли он хорошим человеком, но абсолютно точно был уверен в том, что самому-самому искреннему и доброму человеку сейчас плохо, одиноко и холодно. Пыльный проигрыватель ставится на кофейный столик и пластинки горой сваливаются на диван. Было лень разбирать всё это, да и нужды особой не было… Но Сугавара с интересом смотрит на старые пластинки Питера Гэбриела, Queen, Стинга, или настоящего ветерана в виде The Beatles. — Музыка мне нравилась почти так же сильно, как и волейбол, — несколько смущённо произносит Ойкава, забыв вовремя прикусить язык. Пластинка зашипела, а потом начала проигрывать «P.S I Love You» – у Тоору почему-то защемило сердце, — я подумал, что старые-добрые песни помогут успокоиться нам и… Суга-чан, ты потанцуешь со мной?       Пути назад не было. Иваизуми всегда был тем, кто нейтрализовал спонтанные идеи Ойкавы и быстро обрубал его безрассудство, но сейчас всё было абсолютно по-другому. Дело было в Сугаваре Коуши. Он – катализатор всех странностей ещё с момента старшей школы, когда сердце Ойкавы предательски пропустило удар в тот момент, когда они встретились взглядом на первом матче Карасуно и Аобаджосай. А ещё Сугавара виноват в фикусе на подоконнике, вновь вынутых пластинках и огромной палитре ощущений. Ойкава с готовностью притягивает Коуши ближе, когда чувствует, как он вкладывает свою ладонь в чужую, без слов соглашаясь на предложение потанцевать.       Ни Ойкава, ни Сугавара не были превосходными танцорами, но на середине первой пластинки, оба вошли во вкус. Тоору смелее держал Сугавару за талию и увереннее вёл в танце, который напоминал смесь танго, вальса и румбы. Коуши постоянно путался в огромной одежде Ойкавы, поэтому хозяину квартиру пришлось взять всё в свои руки.       Вторая пластинка с самого начала помогла немного успокоиться, потому что Элтон Джон сам по себе звучал как спокойствие. Сугавара прикрыл глаза и лбом ткнулся Ойкаве в стык плеча и шеи, полностью растворяясь в руках, держащих его.       Третья пластинка закончилась громким, несдержанным смехом и беспорядочной болтовнёй. Сначала это началось с обсуждения прослушанных песен, но как обычно бывает у Ойкавы и Сугавары, конец приобрело неожиданный. — То есть ты хочешь сказать, что нашёл университеты для поступления? — с таким удивлением спрашивает Сугавара, будто бы Ойкава сейчас в убийстве признался. — Да, — пожимает плечами Тоору, — Ива-чан сказал сегодня, что мне стоит перестать думать о волейболе и заняться чем-то. Мы поскандалили сегодня, но я не думал, что буду думать об этом даже сейчас, спустя столько времени. Возможно, Ива-чан прав.       Сугавара задумчиво кусает губы, и опускает взгляд на надпись спортивной футболки Ойкавы. На грани сознания проскочила мысль о том, как хреново поступил Коуши, наверняка ухудшив состояние своего нового друга, но она тут же была откинута. — Ты сейчас хочешь спать? — внезапно спрашивает Сугавара. — Уже не очень. А что такое?       Коуши медленно растягивается в улыбке, разворачивает Ойкаву и пальцем тычет на волейбольный мяч, являющийся у стены в коридоре. Тоору две секунды обрабатывает информацию, рычажок осознания в его голове дёргается и он радостно несётся к выходу, вслед за Сугаварой.       Что может быть лучше, чем в два часа ночи пойти таскаться по ночным улочкам, считать звёзды на небе, покупать снэки в маленьком круглосуточном магазинчике и кормить бродячих кошек?       Играть в волейбол с Сугаварой Коуши.

***

      Мяч больно отскакивает от рук, врезается в железные ограждения площадки и как заговорённый вновь прилетает к Ойкаве. — Прости, я слишком сильно подал? — Ойкава преодолевает расстояние между собой и Сугаварой. — Нет, я неправильно принял. В три ночи мяч всё ещё не видно.       Ойкава потёр кончик носа, опять задумываясь. Плохая видимость действительно была проблемой, они с Сугаварой успели лишь размяться и отработать пасы, когда ближайшие к площадке фонари резко отключились, оставив парней в полутьме. — Предлагаю закончить утром, — Тоору ловко подхватил мяч, провернул его на указательном пальце и сунул подмышку, — мы могли бы пойти ко мне и лечь спать, или…       В глубине души Ойкава надеялся, что бунтарский огонёк Сугавары сияет сильнее желания спать. Коуши подошёл ближе, потирая красные предплечья и вопросительно изогнул бровь. — Как насчёт прогулки, Суга-чан?       В Мияги ночью было тепло и тихо, даже комары не кусали так сильно, как должны были. Словно даже насекомые позволяли насладиться мороженым, которое Ойкава купил в круглосуточном магазинчике рядом. Сугавара настоял на покупке сосисок для парочки кошек, которые ошивались у мусорных баков позади магазина. А потом Ойкава получил себе в руки немного молочного хлеба, и это деталь окончательно скрасила ночь. — Ты не боишься, Суга-чан? — Чего? — Коуши отвлёкся от телефона, в котором внимательно смотрел на навигатор – в темном парке потеряться было легко. — Ну, что я смогу напасть на тебя, утащить в кусты и прирезать. Или сначала позорно использовать тебя, а потом точно прирезать. — Я с большей вероятностью поверю в то, что ты по ночам смотришь на звёзды и думаешь: «О, там же наши братья по разуму, инопланетяне такие существующие». — Э-эй, Суга-чан, они правда существуют! — Ойкава обескураженно замер на месте, когда услышал звонкий смех Коуши, — Не смейся, Суга-чан, лучше правда подумай о том, сколько у нас неизведанных галактик, по сути на любой планете, пригодной к жизни…       Ойкава понял, почему ему резко стало лучше, когда на пороге появился заплаканный Сугавара. Потому что он просто…был собой? Сугавара оставался тем славным парнем, который даже после того, как ему разбили сердце, внимательно слушал теории Ойкавы о космической жизни, а ещё треснул ребром ладони в рёбра, когда Тоору сказал, что он недостойный игрок для профессионального волейбола.       «Я не знаю никого лучше тебя. Если уж и есть человек, который занимался волейболом всю жизнь, который хочет совершенствоваться и который обязательно станет лучшим, то этот человек – ты». — Звёзды сегодня плохо видно, да и луны нет, — разочарованно говорит Ойкава, облокотившись на деревянные перила небольшой смотровой площадки, — было бы весело, потеряйся мы в лесу. Не смогли бы даже по созвездиям выйти. — Мама как-то говорила перед моим матчем, что проигрыш похож на чёрное небо, — Сугавара встаёт рядом, практически плечом к плечу к Ойкаве, — а каждая победа словно зажигает звезду. Я не думал об этом серьёзно, но когда я видел её и папу на трибунах, я действительно чувствовал, будто во мне что-то загорается. — Это же здорово, Суга-чан. — А потом они перестали приходить.       Ойкава тяжело сглатывает. Ему было трудно представить хоть один матч без поддержки близких, а Сугавара был без родителей весь третий год. — И ты всё это время играл один, — Сугавара кивнул, — а потом в конце остался один, без звёзд на своём личном небе, да? — Звучит слишком поэтично, я не думал, что ты умеешь так говорить. — Полностью отдался моменту, — Сугавара насмешливо фырчит и прикрывает рот рукой, глотая смешки. Ойкава отмечает, что он не выглядел как человек, который свой последний год в волейбольном клубе провёл отдельно от семьи, так ещё и недавно чувствовал, как сильно его разъедает боль отказа.       Ойкава протягивает вперёд оттопыренный мизинец. — Пообещай мне, Суга-чан, что ты найдёшь себе самого лучшего парня, который будет любить тебя всего и никогда не осудит. — Клятва на мизинчиках? — Её никому нельзя нарушить. Даже тебе. Особенно тебе, — поправляет себя Ойкава, — чтобы было честно, я могу тоже тебе что-нибудь пообещать. — Тогда ты становишься самым лучшим волейболистом и играешь за сборную. Не обязательно Японии. Но ты занимаешься тем, что тебе нравится и продолжаешь стремиться к лучшему, хорошо? — Сугавара скрепляет их мизинцы и смотрит на улыбающегося, но серьёзного Ойкаву.       Нарушить клятву, отданную на мизинчиках – подписать себе приговор. Ойкава был уверен в том, что даже самые отбитые преступники когда-то в детстве поклялись перед друзьями на мизинцах и теперь эта клятва всё ещё живёт. — Если мы заставим сиять темноту, она станет нашим звёздным небом.       В Сугаваре можно было быть уверенным на все сто процентов. Ойкава даже не думал отступать и пытаться нарушить обещание, отданное Коуши. Иначе он себе этот мизинец отгрызёт.       Когда они приходят домой под утро, сверчки поют громче обычного, а Сугавара и Ойкава так и не разжимают мизинцы.