миттельшпиль

достоевская переводится в токийский гуманитарный в середине весны, когда итоговые экзамены мешаются в одну кучу, пачкая расписания в записных книжках. дазай замечает её через четыре дня. в кабинете студсовета прохладно и почти нечего делать: чтобы прогулять историю византии, ей пришлось забрать ключи у старосты. имя достоевской оказывается окрашено красным лаком, случайно размазано безымянным по серой бумаге доклада. дазай рассматривает кандзи её имени с чисто лингвистическим интересом. чисто лингвистический интерес не выходит из головы следующие сутки; дазай чертит на библиотечном учебнике кривые, ставит точки в середине имени, но имя ускользает словно песок сквозь пальцы — ощутимо и неосязаемо. весенний дождь липнет к коже предпосылками пуха и осадком солнца, залезает под кожу. чую веселят нахмуренные брови дазай, под дождем её волосы становятся медово-алыми, цветом в старое дерево. волосы дазай под дождём — чернила, разлитые по библиотечной странице. она читает страницу за страницей, пока образы сизого лета не растворяются в пыли реликтов. в библиотеке тепло и тихо, шуршат страницами второкурсники, постукивает незапертая дверь. в первый раз, когда достоевская появляется здесь, они собирают полуниверситета посмотреть, у кого острее язык. (дазай не может удержаться: кандзи «достоевской» никак не ложатся на пальцы). достоевская оказывается молчаливой, но азартной. пока дазай ставит на кон свою честь, она только тянет ухмылку на левую сторону, покачивая головой. ничего не происходит — дежурная гонит их прочь, пока духи старых поэтов не очнулись от их беспорядков. инцидент цепляется за дазай занозой, поломанной пластинкой, давящей на нервы. чуя много ругается, когда под диктовку приходится набирать кандзи: дазай руководит вычислительным компьютером, в перерывах пачкая ногтями со свежим китайским красным воздух. утром следующего дня чуя бросает ей на парту распечатки поисковых запросов, ворчит и зажимает сигарету зубами, уходя в подсобку, пока дазай в благодарности не повесилась на шею. дазай и не собирается: распечатки занимают гораздо больше, чем очередная игра в дурака. у достоевской — ноль страниц в соцсетях, ноль фотографий, ноль цитат. будто и не было нигде, кроме научных конференций, где ей пятнадцать; семнадцать; двадцать. дазай бездумно рисует ей дьявольские рожки и хвост, а потом преподаватель обращается к ней, и приходится переходить в наступление, отвечать шуткой на серьёзность, тянуть улыбку. дазай прячется за кафедрой, даже чуя замечает её погружение в тихий океан. потому что достоевская появляется снова: и снова в библиотеке. она сидит на другом конце стола, расставляя шахматные фигуры кружевом на доске. фигуры выглядят необычно: у них резные контуры, глубокий слоновый цвет, мягкие подложки — дазай играла такими в детстве, но сейчас, кроме накалённой иглы внутри, она не чувствует ничего. достоевская предлагает сыграть будто говорит «дважды два четыре», ровно и без компромиссов. дазай, как бы не хотела признавать, терпит поражение даже не прикоснувшись к фигурам. потому что игра, физическое состязание — точно не входило в её планы. когда достоевская играет миттельшпиль, её зрачки прыгают по доске, ломая фигуры одну за другой, заставляя дазай подбирать их на лету. в первой партии она лидирует, дазай не видит ничего, кроме крупного персня на её пальцах, прежде чем понимает, что игра окончена. — приятно поиграть, — голос достоевской тянет веретеном по голосовым связкам, разливается тишиной и звуком. дазай глупо ей улыбается и всё-таки пожимает руку. чуя говорит, что ничего страшного в проигрыше нет, но её слова звучат дребезжаще. следующую неделю всё, что видит перед собой дазай — бледные поверхности столов и стен, молчащее ничто. чертоги разума. она будто заранее знает, что случится далее; между стеллажами русской литературы они сталкиваются вновь, когда аудитории начинают заполняться пересдающими студентами. достоевская прижимает шахматную доску к себе, и ни один человек во всем университете не может сказать, насколько её улыбка похожа на песнь сирены. никто, кроме дазай. когда достоевская расставляет фигуры, сидя на полумокрых бетонных ступенях университета, дазай начинает казаться, что из мира исчезли все люди. сделать комплимент чёрной юбке в пол равно преступлению, но дазай нарушает закон, ожидая, что её поймают и арестуют на месте. глаза достоевской отливают золотым кинжалом и интригой, улыбка говорит, что это останется между ними. игра оканчивается ничьей, но обе прерываются, не доходя до эндшпиля. достоевской нравится дождь, потому что он смывает разбитую баночку красного лака в водосток. дазай нравится, как ощущается под кожей холодная стена и бьющееся в горле сердце.