До последнего вздоха

      Кадзу не вернулся.       Страшная догадка сперва теряется в суматохе: растворяется в радостных приветствиях-поздравлениях, громком ржании лошадей, возвратившихся наконец в родное стойло, и бесчисленных распоряжениях снять, отнести и подать. Смутно знакомые лица синоби — Мэй, как не старается, не может выудить из памяти ни одного имени, хотя прожила в деревне уже больше года — мелькают перед глазами, как в лихорадочном сне. Будто неприкаянная, девушка мечется из стороны в сторону, до белых костяшек сжимая лоснящийся шелк кимоно, отчаянно ищет в толпе ниндзя того самого, с насмешливыми карими глазами, но не находит, снова и снова натыкаясь на опущенный стыдливо взгляд.       Его среди них нет.       Мэй все ещё кажется, что это чья-то глупая шутка, неудачный розыгрыш, вот-вот ворота распахнутся и на поляне появиться Кадзу верхом на коне — утомленный дальней дорогой, но непременно живой и здоровый. Улыбнется тепло, обнимет крепко-крепко, как всегда после долгой разлуки, поцелует в висок, и, шепнув на ухо свое неизменное «Красивая», украдет все тревоги. Но время бежит — минута, две, три — сердце гулко бьется в груди — каждый удар отдается в висках глухой пульсацией — и ничего не происходит. Осознание — самое болезненное из всех, что когда-либо случались с ней — накрывает с головой, как цунами.       Прежде, чем Мэй падает, туго перевязанные бинтами ладони мягко подхватывают её, помогая вновь обрести точку опоры. — Ну-ну, тише, милая, — приговаривает Такао едва слышно, робко прижимая содрогающуюся от рыданий девушку к себе. — Он сделал то, что должен.       «Сегодня я есть, завтра меня убьют» — воскресает вдруг в памяти, и Мэй горько улыбается сквозь слезы: приняла правила игры, позволила себе зайти в планах так далеко, погрязнуть в чувствах так глубоко... Предупреждений, что иначе и не сложится, было более, чем достаточно, сама виновата. Теперь впереди только скорбь — расплата за мимолетное человеческое счастье — день ото дня, от рассвета до заката всю оставшуюся жизнь, в которой для Кадзу больше нет места. Но неизменно одно: отныне и навеки он принадлежит ей, она — ему, целиком и полностью, до последнего вздоха.